Александр Лиманский – [де:КОНСТРУКТОР] Восток-5 (страница 54)

Я поднялся на вертолётную площадку. Бетонный квадрат метров тридцать на тридцать, по периметру покрашенные красным столбики ограждения, большинство ржавых, некоторые погнутых.

Под ногами потрескавшийся бетон с выцветшей жёлтой разметкой и буквой «Н» в круге, которую было видно, наверное, с орбиты, когда краска ещё не облезла. Край площадки обрывался в пропасть, и густые облака клубились далеко внизу, скрывая Мёртвую зону, бункер, ангар, «Тарана» и Пастыря под белой, равнодушной ватой, которая выглядела мирно и пушисто, как снег на рождественской открытке.

Гражданские выходили на свет и замирали. Кто-то плакал. Кто-то стоял, задрав лицо к солнцу, и по щекам текли слёзы, которые человек не замечал. Женщина-биолог с перебинтованной рукой опустилась на колени прямо на бетон, и её плечи затряслись от рыданий, тихих, беззвучных, которые были больше похожи на смех, чем на плач.

Конвертоплан стоял в центре площадки, и при виде него у меня перехватило дыхание, хотя я думал, что за последние сутки разучился удивляться. Тяжёлый корпоративный дропшип, чёрный, матовый, с логотипом «РосКосмоНедра» на борту, белым щитом с синей молнией, который выглядел неуместно чистым, неуместно целым, неуместно новым посреди этого ржавого, разрушенного мира. Четыре поворотных двигателя на коротких крыльях, сложенные лопасти, бронированное остекление кабины. Корпус без царапин, без следов мицелия, без повреждений.

Стоял и ждал. Как будто кто-то знал, что мы придём.

Джин и Сашка рванули к машине. Сингапурец бежал легко, пружинисто, словно не было ни подвалов, ни боя, ни двенадцатитонного мертвеца. Сашка ковылял следом, спотыкаясь на негнущихся ногах, но глаза его горели лихорадочным огнём человека, который увидел спасательную шлюпку с тонущего корабля.

Джин вскрыл боковую техническую панель конвертоплана, запустил руки в переплетение проводов и кабелей. Щёлкнул тумблер. Загудел инвертор. На приборной панели вспыхнули зелёные огни, один за другим, как загораются окна в доме, когда хозяин возвращается.

— Питание есть! — Джин заорал, и его голос, обычно тихий и ровный, сорвался на крик, который отскочил от бетона площадки и улетел в пропасть. — Баки полные! Он готов к взлёту!

Три слова, от которых у двадцати человек на бетонной площадке на вершине горы одновременно подогнулись колени.

Эвакуация началась мгновенно. Задняя аппарель конвертоплана опустилась с гидравлическим шипением, и Фид с Дюком подхватили первые носилки, те самые, на которых лежал парень с рваной грудью, и понесли вверх по рампе, тяжело, осторожно, вдвоём, ботинки стучали по рифлёному металлу аппарели, и парень на носилках стонал при каждом шаге, но стонал тихо, терпеливо, как стонет человек, который понимает, что терпеть осталось недолго.

Док руководил погрузкой, стоя в проёме аппарели, и его голос, хриплый, командный, разносился по площадке короткими, точными указаниями: «Этого первым, у него пневмоторакс. Эту на бок, не на спину. Осторожнее с рукой, мать вашу, зажим сместите!»

Алиса несла на плече сумку с оставшимися медикаментами и придерживала за локоть охранника, который шёл сам, но шёл так, как ходят лунатики, глядя перед собой невидящими глазами, и ноги его переступали по бетону механически, на автопилоте разрушенной нервной системы.

Васька Кот выскочил из лифта последним. Добежал до середины площадки, рухнул на колени и поцеловал бетон. Буквально ткнулся губами в грязную, потрескавшуюся поверхность с выцветшей разметкой, и по его тощему лицу текли слёзы, обильные, некрасивые, со всхлипами и соплями, и в них не было ни капли стыда, потому что стыд не выживает рядом с облегчением такой силы.

Я стоял поодаль, тяжело опираясь на пустой ШАК, который использовал вместо трости. Приклад бесполезного карабина упирался в бетон, я навалился на цевьё грудью, и конструкция держала, хотя выглядела нелепо. Пятидесятипятилетний сапёр в разбитой броне, с почти мёртвой ногой, опирающийся на пустое оружие, как старик на клюку.

Картина маслом. Назвал бы «Ветеран у обочины», если бы умел рисовать.

Я смотрел на своих людей. Не на тех, кого мы спасли. На «Ископаемых».

Мозг продолжал работать. Граната, утопленная на дне сознания, тикала, и я считал такты, перебирая имена, как перебирают провода в связке, аккуратно, по одному, стараясь не дёрнуть лишний.

Дюк. Здоровяк нёс носилки, и мышцы его штурмового аватара вздувались под бронёй, и лицо было красным, потным, сосредоточенным. Дюк был прост. Прямолинеен, как лом, и примерно так же изящен. Ему хватало ума для штурмовых операций, но работа связиста, шифрование каналов, координация с «серыми» требовали навыков, которых у Дюка не было. Он стрелял, бил и ломал. Всё, что сложнее, вызывало у него выражение лица, как у бульдога, которому показали кубик Рубика.

Джин не был с нами в момент захвата Ядра, он отпадает.

Фид был нервным, быстрым, иногда слишком честным в своих реакциях. В бункере он схватил рацию, которая чуть не привела «серых» прямо к нам, и его лицо в тот момент я запомнил хорошо. Это было лицо человека, которого застали врасплох. Крот не попадается врасплох на собственной операции.

Я перевёл взгляд на дальний край площадки.

Кира стояла у самого обрыва. Ветер трепал короткие тёмные волосы, и тонкий силуэт лёгкого снайперского аватара вырисовывался на фоне облаков, как мишень на стрельбище. Снайперская винтовка висела на ремне за спиной, опущенная, ненужная. Вроде бы.

Кто из них крот?

— Кира, — начал я.

Но тут Шнурок завизжал.

Звук был тонким, пронзительным, истеричным, совершенно не похожим на обычное ворчание троодона. Я видел, как Шнурок, за секунду до этого бегавший по площадке с деловитостью маленького хищника, обследующего новую территорию, внезапно замер посреди бетона. Все четыре лапы расставлены, хвост прижат, морда задрана к небу.

Это был визг первобытного ужаса, записанный в генетический код существа, чьи предки шестьдесят пять миллионов лет прятались от тех, кто летал над ними.

Шнурок упал на брюхо. Вжался в бетон, распластавшись, и когти скребли по площадке, пытаясь зарыться в камень, как роют нору.

Тень.

Слепящее утреннее солнце над площадкой погасло.

Нет, не погасло. Перекрылось. Мгновенно, целиком, будто кто-то задёрнул штору на окне размером с футбольное поле.

Температура на площадке упала на два градуса за секунду, и я почувствовал это кожей, сквозь треснувшую броню «Трактора», потому что когда тень такого размера накрывает тебя, холод приходит раньше, чем понимание.

Мы с Кирой подняли головы одновременно.

Звук пришёл сверху. Хлопающий, тяжёлый, ритмичный, как бьёт парус на ветру, только парус был кожаным, перепончатым, и каждый удар гнал вниз волну воздуха, от которой пыль на площадке взвилась спиралями, и ограждение загудело, и мелкие камешки покатились по бетону к краю обрыва.

Кетцалькоатли.

Стая. Пять, шесть… нет, восемь. Гигантские летающие ящеры с перепончатыми крыльями, и каждое крыло было десять, может двенадцать метров от кончика до сустава. Длинные, вытянутые черепа с клювами, усеянными мелкими острыми зубами, и маленькие злые глаза, красные, неподвижные. Они заходили на площадку сверху, из слепящего солнца, и каждый взмах крыльев гнал вниз ударную волну, от которой шатались столбики ограждения и прижимало к бетону.

Они были неправильные. Кожа серо-чёрная, матовая, покрытая тем характерным налётом, который я уже видел на «Таране», на мертвецах в коллекторе, на каждом живом существе, которого тронул мицелий Улья. А в длинные шеи летунов вросли пульсирующие чёрные нити грибницы, толстые, влажно блестящие, проложенные вдоль шейных позвонков, как кабели вдоль несущей балки.

На спине центрального, самого крупного кетцалькоатля, размах крыльев которого перекрывал половину площадки, стоял человек.

На спине летящего ящера, на высоте, от которой кружилась голова, стоял ровно, спокойно, как стоят на палубе корабля. Ветер рвал чёрные лохмотья корпоративного плаща. Бледное, мертвенно-белое лицо смотрело вниз, на нас, и чёрные провалы глаз были пусты, и терпение в них никуда не делось, и спешить ему было по-прежнему некуда.

Багровые, толстые кабели Улья связывали его позвоночник со спиной летящего ящера, вросшие в плоть обоих, пульсирующие в едином ритме, и в этом ритме я видел ту же музыку, что играл мицелий в ангаре, в бункере, в каждом закоулке Мёртвой зоны. Единая сеть, единый организм, единая воля.

Пастырь не достал нас на земле. Он прислал за нами небо.

Конвертоплан стоял в центре открытой бетонной площадки, чёрный, неподвижный, с опущенной аппарелью и людьми внутри. Идеальная мишень. Неподвижная, беззащитная, как жук на ладони.

Гражданские закричали. Кто-то бросился обратно к шахте лифта. Фид вскочил с ящика, вскинув автомат. Дюк, застывший на аппарели с носилками в руках, медленно опустил их на рампу и потянулся к кобуре.

Кира побледнела.

— Твою мать… — прошептала она.

Глава 21

Первый кетцалькоатль спикировал через три секунды после слов Киры.

Я считал. Профессиональная деформация сапёра: когда мир рушится, мозг начинает отсчитывать секунды, потому что секунды это единственная валюта, которая ещё чего-то стоит.

Одна секунда. Гражданские замерли, задрав лица к небу, и в их глазах плескался тот белый, кипящий ужас, который обнуляет мышечную память и превращает взрослых людей в оленей перед фарами грузовика.