Александр Лиманский – [де:КОНСТРУКТОР] Восток-5 (страница 37)

— Тормози! Глуши мотор! — велел я.

Фид среагировал мгновенно. Нога ударила по педали.

«Мамонт» клюнул носом, шины зашуршали по серому ковру, подвеска просела вперёд, и двадцатитонная машина замерла, качнувшись на рессорах.

Дизель захлебнулся, кашлянул и заглох. Последний оборот маховика прогудел в тишине и стих.

Тишина ударила по ушам.

После часов непрерывного рёва двигателя, взрывов, стрельбы, скрежета и грохота отсутствие звука ощущалось как физический удар. Густая, плотная, давящая тишина, в которой слышалось собственное дыхание, стук сердца и тихое потрескивание остывающего мотора.

И ещё один звук. Тихий, на грани слышимости. Похожий на шёпот. Или на дыхание. Земля под «Мамонтом» пульсировала. Я чувствовал это через подошвы ботинок, через скамью, через всё тело. Медленная, ритмичная пульсация, как пульс спящего великана, которого мы только что разбудили.

Дюк высунулся из десантного отсека. Широкое лицо недоумённое, брови сведены.

— Босс, ты чего? До базы ещё пилить и пилить, — спросил он.

Я не ответил. Открыл кормовую аппарель. Гидравлика загудела, бронированная плита опустилась, и в десантный отсек хлынул воздух Мёртвой зоны. Густой, тяжёлый, с привкусом сырости и чего-то сладковатого. Воздух, в котором не было жизни, но который сам казался живым, потому что он двигался, обтекал лицо, лез в ноздри, оседал на языке.

Я спустился. Стальной ботинок «Трактора» встал на серый ковёр.

Мох просел под весом. Мягкий, податливый, пружинящий, как губка, пропитанная водой. Подошва утонула в нём на два сантиметра, и вокруг ботинка по серой поверхности побежала рябь. Едва заметная, как на луже от дыхания рыбы.

Пульсация расходилась от моего следа концентрическими кругами, и «Сейсмическая Поступь» считывала её с точностью, от которой стало холодно.

Импульс уходил вниз. Грибница передавала его вглубь, в корневую сеть, и эта сеть вибрировала, как струна, которую задели пальцем. Вибрация шла на юго-восток. Туда, где, по данным Евы, находился центральный узел Пастыря.

Я обернулся. В проёме аппарели стояли семь лиц. Фид, Кира, Дюк, Джин, Док, Алиса, Кот. Семь пар глаз смотрели на меня, ожидая объяснения.

— Эта дрянь под ногами, — я показал на серый ковёр, — единая нервная система. Огромная нажимная мина. Двадцать тонн нашего железа, едущие по этому ковру, для Пастыря всё равно что удар кувалдой по паутине. Он услышит вибрацию за десять километров. Он поймёт, что мы не подорвались. Что мы живы. Что мы идём к нему.

Я помолчал. Обвёл взглядом серый пепельный мир вокруг. Мёртвые деревья. Туман. Тишина.

— Дальше идём пешком, — скомандовал я.

Секунда молчания. Две. Я видел, как до каждого доходит смысл. Бросить «Мамонт». Двадцать тонн брони, пушку на крыше, дизель, который вытаскивал нас из каждой передряги последних двух суток. Бросить и пойти ногами по минному полю, в котором минами была сама земля.

Фид открыл рот. Закрыл. Открыл снова и начал:

— А турель? Тридцатимиллиметровка? Мы же…

— Бесполезна, если Пастырь знает, где мы, — перебил я. — Он пришлёт тысячу мутантов, и снаряды кончатся раньше, чем твари.

Кира молча кивнула. Она поняла первой, как всегда. Логика снайпера, который знает, что главное оружие не винтовка, а невидимость.

Алиса прижала ладони ко рту. На секунду. Потом опустила, выпрямилась и начала собирать рюкзак. Хирург, а не солдат. Но врачи на Терра-Прайм учились быстро.

Дюк скалился. Здоровяк разминал шею, и позвонки хрустели, как хрустят костяшки пальцев перед дракой.

— Пешком так пешком. Давно кости не разминал, — заявил он.

Сборы заняли четыре минуты.

Четыре минуты на то, чтобы выпотрошить «Мамонт» и забрать из неё всё, что можно унести на себе. Четыре минуты быстрых, точных движений людей, которые привыкли собираться под огнём и для которых сборы в тишине были почти отпуском.

Фид выгребал магазины из ящика под водительским сиденьем. Латунные обоймы 5,45 ложились в подсумки разгрузки с тихим металлическим перестуком, и разведчик набивал каждый карман с той жадной аккуратностью, с какой скупец пересчитывает золотые монеты. Шесть магазинов по тридцать патронов. Сто восемьдесят выстрелов. На Терра-Прайм это звучало оптимистично и недостаточно одновременно.

Джин работал молча, собирая в набедренные карманы магазины для пистолета-пулемёта. Одна штанина его комбинезона была оторвана до колена после встречи с карнотавром, и он не стал чинить. Голая голень аватара «Сяо-Мяо», перепачканная антифризом, выглядела как конечность утопленника, но Джин не обращал внимания. Главное, что нога работала.

Док перетягивал ремни рюкзака, в котором позвякивали ампулы и шприц-тюбики. Медик упаковал аптечку плотно, переложив стекло ватой и обмотав скотчем, чтобы при ходьбе ничего не звенело. Каждый звук в Мёртвой зоне был роскошью, которую мы не могли себе позволить.

Алиса помогала ему, сортируя медикаменты по срочности: анальгетики сверху, коагулянты в боковой карман, инъекторы «Красного Феникса» в нагрудный клапан, куда можно дотянуться одной рукой.

Дюк повесил на правое плечо ленту с патронами двенадцатого калибра. Дробовик после всех приключений выглядел так, будто его жевали, потом выплюнули, а потом ещё раз жевали, но Дюк относился к нему с нежностью, которую техасцы обычно приберегают для лошадей и бурбона.

Кира спустилась с крыши «Мамонта» последней. Снайперка на ремне, пустой магазин. Она молча подошла к ящику с трофейным боекомплектом и выгребла оттуда четыре патрона стандартного калибра. Не бронебойные. Обычные, которые пробивали кевлар, но не хитин и не костяной череп карнотавра. Лучше, чем ничего. Но ненамного.

Кот стоял у аппарели, глядя наружу. Засаленная карта в здоровой руке, загипсованная прижата к груди. Собирать ему было нечего: ни оружия, ни снаряжения, ни навыков, которые пригодились бы в бою. Его ценность была в голове, в знании троп и маршрутов, и эту ценность в рюкзак не уложишь.

Последнюю канистру чистой воды я разлил по флягам. Семь фляг, по пол-литра на человека. Шнурку досталась миска, которую Док наполнил до краёв. Троодон вылакал её за тридцать секунд и посмотрел на меня с выражением, которое говорило: «И это всё?». Да, зверь. И это всё.

Потом мы спрятали «Мамонт».

Фид завёл дизель на секунду, ровно на столько, чтобы сдать задним ходом к скальной стене на границе плато, где густые чёрные заросли ещё цеплялись за камни. Мёртвый кустарник, жёсткий, ломкий, похожий на проволоку, покрытую чёрной изоляцией. Джин и Фид набросали на горячую броню сломанные ветви, лианы, куски коры, всё, что удалось оторвать от мёртвых деревьев. Работали быстро, молча. Через пять минут «Мамонт» из бронетранспортёра превратился в холм чёрного хвороста, из-под которого едва проглядывали контуры бронированного борта.

Наша единственная точка отхода. Если придётся бежать, то сюда.

Я постоял рядом с замаскированной машиной. Положил ладонь «Трактора» на броню. Сталь ещё хранила тепло двигателя. Я погладил борт, как гладят бок лошади перед тем, как оставить её на привязи.

Жди нас, жестянка. Мы вернёмся.

Или не вернёмся. Но об этом я предпочитал не думать.

Семь человек и один динозавр ступили на серый ковёр.

Строем, один за другим, с интервалом в два метра. Я замыкающим, потому что «Трактор» оставлял самые глубокие следы, и если грибница среагирует, лучше, чтобы реакция пришлась на хвост колонны, а не на голову.

Тишина давила. Мёртвая. Плотная, как бетон, и такая же тяжёлая. Звуки в ней не разносились, а тонули, поглощённые серым ковром, который съедал акустику, как съедает её звукоизоляция в студии звукозаписи.

Наше дыхание. Тихое чавканье пористого мха под подошвами. Скрип сервоприводов моего колена при каждом шаге. Больше ничего.

Чёрные стволы мёртвых деревьев стояли вокруг, как обугленные кости великанов, вбитые в землю. Ветвей на них не было. Коры не было. Только голый, почерневший камбий, потрескавшийся и сухой, который при прикосновении рассыпался в труху. Некоторые стволы были оплетены тёмными нитями грибницы, толстыми, похожими на вены на тыльной стороне старческой руки. Нити пульсировали. Медленно, едва заметно, с тем же ритмом, что и серый ковёр под ногами. Единый организм. Единое дыхание.

Шнурок шёл впереди.

Вернее, крался. Троодон изменился, как только его когти коснулись грибницы. Я наблюдал за этим превращением из хвоста колонны, и это было странно, жутковато и завораживающе одновременно. Зверь, который последние двое суток дрожал в «Мамонте», скулил при каждом толчке и прятался под скамью от звуков стрельбы, вдруг стал другим. Словно щёлкнул невидимый переключатель где-то глубоко в его рептильном мозгу, и милый домашний питомец исчез, уступив место тому, чем троодон являлся на самом деле: хищнику, рождённому на этой планете, настроенному на её частоты, читавшему её, как книгу.

Движения стали другими. Исчезла суетливость, исчезли резкие рывки. Каждый шаг был выверен, каждый поворот головы осмыслен. Глаза, обычно янтарные и круглые, сузились до щёлок, и в них появилась та холодная, расчётливая сосредоточенность, которую я видел у снайперов на позиции.

Шнурок опустил морду низко к серому мху. Втянул воздух. И пошёл. Не по прямой. Шаг влево, два шага прямо. Резкий поворот вправо, где грибница казалась точно такой же, как везде, но Шнурок видел то, чего не видели мы. Остановка. Лапа, зависшая в воздухе на полсекунды, прежде чем опуститься на землю в точно выбранное место. Снова вперёд.