Александр Лиманский – [де:КОНСТРУКТОР] Терра-Прайм (страница 2)

— Так, — сказал он. — Лишних динозавров на базе нет?

Пауза. Алиса моргнула.

— Нет, — ответил я. — Убежали в джунгли.

— Нет, — подтвердил Епифанов, кивнув сам себе. — Значит, по документам у Штерна всё чисто. Нет неучтёнки, нет проблемы. Животные живы? Живы. На свободе. Значит, Скворцова довольна. Инцидент исчерпан. Расходимся.

Он уже начал разворачиваться к выходу, когда Алиса сделала то, чего я не ожидал.

— Он работает на Баронов.

Четыре слова. Произнесённые тихо, почти шёпотом, но в помещении с бетонными стенами и остаточным эхом сирены они прозвучали, как выстрел из стартового пистолета. Солдаты, которые уже начали расслабляться, переглянулись. ЧВКшники у стены дёрнулись, как от удара током.

— Он поставляет «Семье» сырьё для наркотиков, — продолжила Алиса, и голос её окреп с каждым словом, набирая плотность и вес, будто она наконец решилась сбросить груз, который таскала на себе слишком долго. — У него здесь, в нижних лабораториях, целый цех. Мутагенные эксперименты, модификация фауны, переработка желёз для синтеза стимуляторов. Я была в карантинном блоке и видела документацию на поставки, которые не проходили ни по одному официальному каналу. Образцы поступали с территорий Баронов и уходили обратно в переработанном виде.

А вот теперь повисла настоящая тишина. И когда это она успела все разглядеть? Или берет Штерна на понт? Умная девочка. Увидела мутирующих дино и сразу все поняла. Выстроила логическую цепочку. Да на такой жениться можно. Кажется, я влюбляюсь.

Я слышал, как Шнурок скребёт когтями по бетону у моей ноги, и больше ничего.

Епифанов застыл. Спина выпрямилась, плечи окаменели, и по тому, как медленно, он повернул голову к Штерну, стало ясно, что внутри этого человека сейчас происходит процесс, результат которого будет крайне неприятен для кого-то в этом зале.

— Штерн, млять, — произнёс он тихо, сквозь зубы, и каждая буква проходила через стиснутые челюсти, как проволока через волочильный станок. — Сука. Я знал, что ты гнида. Чувствовал. Но чтобы с бандитами…

Штерн побледнел. Впервые за всё время, что я его видел, по-настоящему побледнел, и бледность была не от страха, а от понимания, что карточный домик, который он строил, рухнул, причём рухнул не от взрыва, а от одного выдоха маленькой женщины с красными от химии глазами.

— Это клевета, — начал он. — Необоснованные…

— Взять его, — сказал Епифанов. — В карцер. До особого распоряжения.

Двое солдат шагнули к Штерну. И в этот момент ЧВКшники у стены ожили.

Движение было быстрым, натренированным. Руки метнулись к автоматам, которые лежали у их ног, и пальцы почти коснулись цевья, когда ближайший из регулярных бойцов развернул ствол.

— Полковник подчиняется только Научному совету, — голос ЧВКшника звучал ровно, профессионально, без истерики. — Вы не имеете права.

Епифанов повернулся к нему с той неторопливостью, с которой поворачивается человек, для которого угроза стала частью повседневного быта, как утреннее построение или чистка зубов.

— Это моя база, — сказал он, и голос упал на полтона, став глухим, утробным, идущим из груди. — Ещё одно движение, и я положу тут всех. Спишу на попытку бунта. Мордой в пол. Быстро.

Регулярные бойцы взвели затворы. Щелчки раскатились по залу, множественные, синхронные, и этот звук в замкнутом помещении подействовал лучше любых слов. Металлический хор из дюжины автоматов, каждый из которых говорил одно и то же: «Нас больше, и мы не шутим».

Штерн считал. Я видел, как считал. Глаза метались от своих ЧВКшников к регулярным бойцам, от стволов к выходам, от Епифанова ко мне. Арифметика была простой и безжалостной: двое против дюжины, в замкнутом пространстве, без укрытий. Результат предсказуем.

— Спокойно, — сказал он, поднимая руки выше. Голос стал ровным, деловым, будто он выступал на совещании. — Не рыпаться. Майор совершает ошибку, но мы разберёмся в правовом поле.

ЧВКшники опустили руки. Медленно, контролируемо, глядя на Штерна за подтверждением. Он кивнул, и они позволили солдатам завести им руки за спину.

Штерна увели. Последнее, что я увидел, это его затылок с прилипшими хлопьями пены и прямую, несгибаемую спину под грязным халатом. Он шёл, как человек, идущий не в карцер, а на деловую встречу, и эта уверенность в собственной неприкосновенности беспокоила меня больше, чем все его угрозы.

Люди, которые не боятся тюрьмы, знают что-то, чего не знаешь ты.

Епифанов повернулся к Алисе. Лицо снова стало жёстким, рабочим, без следа той мимолётной теплоты, с которой он смотрел на меня минуту назад:

— Скворцова, марш к себе. Пиши объяснительную. Подробно. Всё, что знаешь про схемы Штерна, про поставки, про эксперименты. Даты, имена, номера партий. И чтобы ни слова за пределы базы. Понятно?

Алиса кивнула. Потом развернулась и пошла к выходу, но уже без напряжения и уставшая.

— Пойдём, — сказал Епифанов, хлопнув меня по плечу. Ладонь была тяжёлой и горячей, и шлепок по броне «Трактора» прозвучал, как удар по пустой бочке. — Нам есть о чём поговорить.

Мы двинулись к выходу. Солдаты расступались, пропуская нас, и я чувствовал их взгляды на спине, любопытные, настороженные, оценивающие. Полуторацентнеровый «Трактор», весь в пене и копоти, рядом с командиром базы, который обращался к нему на «ты». Зрелище, надо полагать, занимательное.

Шнурок семенил за мной, стуча когтями по кафелю коридора, вертя головой во все стороны и шипя на каждого, кто оказывался ближе двух метров. Маленький зелёный параноик с хвостом.

Один из солдат, молодой, с курносым лицом и нервными руками, шагнул в сторону, когда Шнурок метнулся мимо его сапога, и замахнулся прикладом:

— Пшёл вон, тварь!

Я перехватил приклад левой рукой. Мягко, без рывка, просто обхватив пальцами «Трактора» стальную трубу подствольника и остановив движение, как останавливают маятник.

— Отставить. Он со мной, — заявил я.

Солдат уставился на мою руку, потом на меня, потом на Шнурка, который из-за моей ноги шипел на него, как закипающий чайник.

Епифанов обернулся. Посмотрел на Шнурка, и брови поехали вверх, медленно, с тем выражением человека, который за свою карьеру видел многое, но динозавра на поводке у старого друга в списке виденного ещё не имел.

— Это ещё что за покемон? — спросил он.

— Трофей, — сказал я. — Ходит за мной по пятам. Пришлось усыновить.

Епифанов хмыкнул. Присел на корточки, разглядывая Шнурка, который в ответ ощетинился, расправил загривковые перья и издал звук, который при большом воображении можно было принять за рычание взрослого хищника. При маленьком воображении это было скорее бурчание рассерженного хомяка.

— Надо же, — сказал Епифанов, выпрямляясь. — Впервые вижу, чтобы троодон вёл себя как дворняга. Ладно, пусть идёт. В таком возрасте он не опасен.

Помолчал секунду и добавил:

— Даже интересно, что из этого выйдет. Зная тебя, Кучер, мы будем все приятно удивлены.

Кабинет майора располагался на втором этаже административного блока и, судя по обстановке, служил ему одновременно рабочим местом, столовой, спальней и, вероятно, кладовой для всего, что не влезло в оружейку.

Железный стол стоял у стены, заваленный картами, папками и пустыми кружками. На стене висела огромная топографическая карта сектора с цветными булавками и нитями, образующими паутину маршрутов, зон ответственности и чьих-то территориальных амбиций.

Рядом стоял сейф, массивный, старый, с вращающимся кодовым замком. Под потолком гудел вентилятор, лениво гоняя тёплый воздух, пахнущий бумагой, оружейным маслом и застарелым табачным дымом.

Шнурок обнюхал каждый угол, чихнул от пыли, забрался на стул у стены и свернулся клубком, обмотав себя хвостом. Янтарные глаза следили за нами из-под полуопущенных век, и через минуту он уснул, вздрагивая во сне. Набегался, наволновался. Я его понимал.

Епифанов открыл сейф, порылся на нижней полке и вытащил мутный стеклянный графин, в котором плескалась жидкость неопределённого цвета, где-то между болотной тиной и застоявшимся чаем. Следом появились два гранёных стакана, из тех, которые пережили развал Союза, три войны и, судя по щербинам на кромке, пару рукопашных схваток.

— «Болотная», — сказал Епифанов, разливая.

Жидкость текла густо, маслянисто, и в воздух поднялся запах, от которого у меня непроизвольно сморщился нос. Грибы, спирт, и что-то ещё, земляное, тяжёлое, словно кто-то настаивал самогон на торфе.

— Местный настой. На грибах и спирте. Гадость редкая, но мозги прочищает лучше водки.

Он придвинул стакан ко мне. Я взял, покрутил в пальцах. Мутная жидкость качнулась, оставив на стекле маслянистый след.

— За встречу, — сказал Епифанов.

Мы выпили.

Ощущение было такое, будто кто-то влил в горло расплавленный свинец, приправленный лесным пожаром. Жидкость обожгла пищевод, рухнула в желудок и взорвалась там тёплой волной, от которой по телу «Трактора» прошла крупная дрожь. Глаза заслезились. Рот наполнился привкусом сырых грибов, хвои и чего-то горького, неидентифицируемого, что, вероятно, было либо ферментом местной флоры, либо медленно действующим ядом.

Я поморщился. Епифанов крякнул и занюхал кулаком, по-солдатски, как нюхали ещё в учебке.

— Ну рассказывай, — он откинулся на стуле, который жалобно скрипнул под его весом. Лицо расслабилось, командирская маска сползла на пару миллиметров, обнажив усталость, которую он прятал весь день. — Ты же не просто так в «расходники» записался. У тебя пенсии хватит на домик в Сочи.