Александр Лиманский – [де:КОНСТРУКТОР] Терра Инкогнита (страница 60)

— Именно, — ответил я. — Ева, концентрация кислорода?

— Двадцать восемь процентов и растёт, — голос Евы был ровным, деловым, лишённым каких-либо обертонов. — Критический порог воспламенения любых материалов через тридцать секунд.

— И ещё кое-что.

— Что?

— Я просканировала помещение. В стенном шкафу у левой переборки, за стеллажом с контейнерами, три аварийных противогаза. Маркировка ГП-21, полнолицевые, с комбинированными фильтрами. Должны сдержать «Морфей».

Я обернулся. Левая стена, стеллаж с пустыми пластиковыми контейнерами, за ним, утопленный в нишу, металлический шкафчик с красным крестом и надписью «АВАРИЙНЫЙ КОМПЛЕКТ». Стандартное оборудование для помещений с химической угрозой.

Конечно. Лаборатория, работающая с газами и реагентами, обязана иметь средства защиты. Регламент, инструкция, пожарная проверка. Даже здесь, на краю мира, бюрократия делала своё дело.

— Алиса! — рявкнул я. — Шкаф у левой стены, за стеллажом. Противогазы. Тащи!

Она сорвалась с места раньше, чем я договорил. Ботинки громко прошлёпали по воде, стеллаж загрохотал, отодвинутый в сторону. Скрежет петель, звяк дверцы. Секунда тишины, потом сдавленный всхлип, похожий на смех.

— Есть! Три штуки! — Она вынырнула из-за стеллажа с противогазами в охапке.

Серо-зелёные резиновые маски с круглыми стеклянными визорами и цилиндрическими фильтрами, болтающимися снизу, как хоботы механических слонов. Протянула один мне, второй натянула на себя, третий сунула под мышку.

Я перехватил маску левой рукой, не выпуская провода. Прижал резину к подбородку, натянул ремни на затылок, затянул. Резко выдохнул все из легких.

Мир сузился до круглого визора, запотевшего по краям, и первый вдох через фильтр был самым сладким вдохом в моей жизни. Чистый, прохладный воздух с лёгким привкусом активированного угля и резины прошёл через мембрану фильтра, через клапан, в лёгкие, и «Морфей» остался снаружи, отсечённый миллиметрами фильтрующего материала.

Голова прояснилась. Ватность в ногах начала отступать, мушки перед глазами унялись, и мышцы снова стали моими, послушными, управляемыми. Адреналин и свежий кислород ударили в кровь, как двойная доза кофеина, и я почувствовал, как «Трактор» подобрался, ожил, стряхнул оцепенение, в которое его загонял газ.

Стекло визора запотевало от дыхания. Обзор сузился, периферийное зрение обрезано рамкой маски. Резина давила на скулы и переносицу, ремни врезались в затылок. Звуки доходили глуше, как из-под воды, и собственное дыхание, ритмичное и хриплое, заполняло черепную коробку, как метроном в пустой комнате.

Алиса уже была в своём противогазе. Её глаза за стеклом визора были огромными, мокрыми, но паника отступила, заменённая чем-то похожим на надежду.

Мы дышали. Мы были живы. «Морфей» нас не достанет.

Но спасены? Нет.

Потому что через пять минут сюда придут люди. С оружием, в своих противогазах, с приказом нейтрализовать нарушителей. И тогда два чистых лёгких против десятка стволов, это ровно та арифметика, в которой я проигрываю.

Противогазы дали мне воздух. Время. Ясную голову. Но не выход.

Выход по-прежнему один. Тот, который я держал в руках.

Тридцать секунд прошли. Комната стала бомбой. Тридцать секунд, в течение которых концентрация кислорода перешагнула критический порог, и теперь каждая капля аэрозоля «Морфея» в этом воздухе была микроскопическим зарядом, ждущим детонатора. Адреналин и модифицированная кровь «Трактора» больше не боролись с газом, фильтр делал эту работу за них, но тикали другие часы. Часы терпения тех, кто включил протокол «Саркофаг» и ждал результата снаружи.

Мне не нужно было ждать. Мне нужно было, чтобы те, кто включил газ, пришли проверить результат. И обнаружили не два тела на полу, а сапёра с проводами и бомбу, в которую он превратил их собственную газовую камеру.

Я встал напротив гермодвери. Лицом к ней, ноги на ширине плеч, спина ровная. В левой руке зачищенный конец одного провода. В правой, прижатой к телу, потому что плечо горело огнём и нейрочип пульсировал яростным багровым ритмом, зачищенный конец второго. Расстояние между оголёнными жилами, пять сантиметров.

Достаточно свести руки, и медные концы соприкоснутся. Искра.

— Алиса, — сказал я, не оборачиваясь. — Встань за спину. Зажми уши. Рот открой. И молись, чтобы они умели считать.

Я слышал, как она отошла. Как её спина прижалась к моей. Как она вжала ладони в уши и тихо, еле слышно, застонала.

Газ стоял уже по грудь.

Я ждал.

В красном мерцании оставшихся маячков комната выглядела как декорация к фильму о конце света. Туман, клетки, полуживые лампы. И я посреди всего этого, грязный, вонючий аватар с двумя проводами в руках, стоящий на пороховой бочке.

Красивая смерть. Очень глупая, но красивая.

За дверью ударило.

Гулко, тяжело, как кулаком по стальному листу. Звук прошёл через металл и отдался в полу, в стенах, в моих зубах. Потом лязгнули запоры, один за другим, с тем механическим щелчком, который издают гидравлические фиксаторы при отключении. Раз. Два. Три. Четыре.

Гермодверь дрогнула и поползла вверх.

Медленно, с натугой, сантиметр за сантиметром, открывая щель, из которой ударил белый свет тактических фонарей. Яркий, слепящий после красного полумрака, он резанул по глазам, и я прищурился, но не отвернулся. Сапёр никогда не отворачивается от того, что перед ним.

Первым влетел дрон. Маленький квадрокоптер размером с ладонь, с камерой на подвесе, юркнувший в щель между дверью и полом и зависший под потолком, как механическая стрекоза. Его объектив повернулся ко мне, мигнул красным огоньком и замер.

Потом дверь поднялась достаточно, чтобы пропустить людей.

Двое. Бойцы ЧВК в полной тактической выкладке. Противогазы с панорамными визорами, бронежилеты с керамическими пластинами, короткоствольные автоматы с подствольными фонарями и лазерными целеуказателями. Красные линии лазеров шли через туман, скользнули по клеткам, по каталкам, и нашли меня.

Две красные точки легли на грудь. Одна чуть выше сердца, вторая на живот.

— Контакт, — голос за стеклом противогаза звучал глухо, по-деловому. — Вижу цель. Оружия нет, в руках… провода?

Я стоял неподвижно. Руки разведены. Пять сантиметров между жизнью и взрывом.

Бойцы расступились, и в проём вошёл третий.

Невысокий. Худощавый. Белый халат поверх тёмного костюма, и от этого сочетания веяло чем-то неприятно знакомым, как от врача, который выписывает лекарства, зная, что они не помогут.

Лицо закрывал прозрачный респиратор с массивными фильтрами по бокам, но глаза за стеклом были видны отчётливо. Светлые, водянистые, с тем выражением холодной брезгливости, с каким энтомолог рассматривает таракана, выползшего из-под холодильника.

Полковник Штерн.

Он остановился в трёх шагах от меня. Окинул взглядом комнату, туман, сломанную панель медгазов, свистящую трубку с кислородом, разбитый маячок, провода в моих руках. Глаза задержались на манометре, стрелка которого лежала в красной зоне.

И вернулись ко мне.

— Инженер, я полагаю? — голос через мембрану респиратора звучал глухо и механически, как из старого радиоприёмника. — Ты доставил мне много хлопот. Бросай свои игрушки и ложись на пол. Может быть, я оставлю тебе мозг.

Я не двинулся.

Чуть свёл руки. На сантиметр. Между оголёнными жилами проскочила искра, маленькая, ярко-синяя, с сухим электрическим треском, от которого воздух в помещении словно вздрогнул.

Бойцы дёрнулись. Стволы автоматов качнулись вверх, пальцы побелели на спусковых крючках. Один из них шагнул назад, к двери.

— Стой где стоишь, полковник, — мой голос был хриплым от задержанного дыхания и газа, который всё-таки просачивался в лёгкие, но слова выходили чётко, как пули из нарезного ствола. — В этой комнате тридцать два процента кислорода. Аэрозоль твоего «Морфея» в такой среде классифицируется как объёмно-детонирующая смесь. Знаешь, что это значит? Вакуумная бомба. При замыкании цепи рванёт на четыре кило тротила. Зона поражения, весь твой сектор. Стены бетонные, ударная волна пойдёт по коридорам. Всё, что внутри, превратится в фарш.

Тишина.

Только свист кислорода из сломанной трубки и далёкое шипение «Морфея» из вентиляции. Сирена где-то за стенами продолжала выть, но здесь, в этом кафельном склепе, повисла такая тишина, что я слышал, как бьётся сердце ближайшего бойца ЧВК. Частое, нервное. Сто сорок ударов в минуту, не меньше.

— Ты физику учил, Штерн? — спросил я. — Твои бойцы выстрелят, искра от пули о металл. Я сведу руки, искра от замыкания. Даже если ты просто пернёшь неудачно в своём респираторе, статическое электричество на синтетике халата может дать разряд. И мы взлетим на воздух. Все. Вместе. И весь твой зоопарк, и все твои секреты, и вся твоя карьера разлетятся по джунглям ровным слоем пепла.

Штерн не шевелился. Водянистые глаза за стеклом респиратора смотрели на меня, потом переместились на манометр. Стрелка лежала в красной зоне, прижатая к ограничителю. Потом вернулись к проводам в моих руках.

Он был умный. Это читалось в том, как он считал, быстро, молча, перебирая варианты, как костяшки на счётах. Блеф или нет? Стоит ли рисковать? Сколько стоит этот сектор, оборудование, образцы, данные? Сколько стоит его собственная жизнь?

Подсчеты ему не понравились.

— А теперь, полковник, — сказал я, и искра снова треснула между проводами, синяя, злая, голодная, — давай поговорим о моём питомце. И о том, как мы отсюда выйдем.