Александр Лидин – Отступник (страница 53)
Люди молились твари, а она, склонившись над жертвой, медленно поедала ее.
Жертвоприношение?
Сжав в руках саблю, Валентина решительно шагнула вперед.
Муха прервала свою монотонную речь, где слова человеческого языка смешивались с непонятным жужжанием.
— Ср-р-реди нас вр-р-раг, — громко и отчетливо произнесла муха. — Идите и убейте его.
Слуги без лиц и Жаждущий разом поднялись и медленно двинулись к Валентине. Они были безоружны, только у Жаждущего в руках блеснул металл кинжала. Увидев это, Валентина воткнула саблю в деревянный пол. Она не боялась людей. Если в этом мире ее «дар» и отказал, то многолетние тренировки не подведут.
Когда один из слуг оказался в трех шагах от нее, Валентина начала пляску смерти. Именно пляску — потому что ее плавные движения больше всего напоминали безумный танец дикаря. На нее градом посыпались удары, но ни один не достигал цели. Он или натыкался на стальной блок, или приходился в пустое место. Удары же Валентины были смертоносны. За первые десять секунд двое слуг легли мертвыми, а оставшиеся трое и Жаждущий отступили к алтарю.
— Убейте ее! Убейте! — верещала муха.
И тут Валентина поняла, что именно муха — ее цель. Нужно убить гигантское насекомое, и тогда она вырвется из мрачного мира фантазии Жаждущего. Она бросилась вперед, разметав врагов, как кегли. Против нее они оказались совершенно беспомощными, словно пятилетние дети перед старшеклассником. Несколько секунд — и все было кончено. Валентина застыла перед гигантской мухой, глядя в ее человеческие, но лишенные белков глаза. У ног женщины-воина корчились слуги и Жаждущий. Они не смогли защитить своего повелителя.
— Кто ты? — решительно спросила Валентина. Ей нужна была передышка, чтобы сообразить, как бороться с чудовищем. Она уже жалела о том, что оставила саблю у двери. Может, вернуться за ней? Но тогда придется повернуться к противнику спиной, отступить. Муха может броситься на нее, если почует слабость. И тут внезапно муха сама заговорила с ней.
— Я — Бог этого мира.
— Чудовище, которое правит здесь?
— Нет, я — Бог. Я все могу.
— Ты не можешь убить меня!
— Как и ты — меня.
— Почему?
— Потому что если ты убьешь меня, то этот мир погибнет, — муха говорила равнодушно.
— Но, может, именно этого я и добиваюсь!
Валентина шагнула вперед и замерла. Оказавшись у алтаря, она увидела еще кое-что, и это ей не понравилось. Муха нависла над телом женщины, обгладывая мясо с ее плечей и шеи. Она обвила голову жертвы своими щетинистыми лапами, которые оставляли на белой коже те самые раны-царапины…
— Прекрати!
— Что именно? — спокойно поинтересовалась муха. — Это мой мир. Ты явилась сюда и диктуешь мне, что делать? Ты должна убираться отсюда…
И тогда Валентина прыгнула.
Происшедшее запечатлелось в ее мозгу лишь отдельными фрагментами. Вот ее ноги сгибаются, подобно взводимым пружинам, потом, резко распрямившись, выталкивают тело вверх, в сторону головы чудовища. Ее обнаженное тело живой молнией летит навстречу ужасному лику. Медленно-медленно Валентина выбрасывает вперед руку с растопыренными пальцами. Лицо мухи совсем рядом. Но крылья гигантского насекомого начинают медленно двигаться в ином ритме. Муха пытается взлететь. Слишком поздно. Одна рука Валентины впивается в жесткие щетины, пальцы другой пробивают оболочку глаз, выдавливают слизь через глазницы и впиваются в мозг чудовища. Валентину обдает волна вонючей зеленой жидкости. Женщина-воин чувствует, как та стекает по ее обнаженному телу, повисшему в воздухе.
Но муха еще не мертва. Она борется. Ее жвалы впиваются в грудь Валентины, терзают нежную плоть. Надрывно гудя, словно гигантский вертолет, насекомое отрывается от крыши, приподнимая тело противника. Все выше и выше поднимается она. Валентина, крепко вцепившись в муху одной рукой, пытается протолкнуть другую через глазницу как можно глубже в череп чудовища, растерзать студенистый мозг, — а тварь в агонии пытается жвалами, как консервными ножами, вскрыть грудную клетку женщины. Краем глаза Валентина видит, как соскальзывает с лапок мухи и летит вниз тело жертвы. Кровь, осколки костей и ошметья внутренности брызгами обдают оставшихся у подножия алтаря слуг.
Когда умерла муха? Валентина не заметила этого момента. Слишком сильна была боль; слишком отвратительным казался мозг мухи, ее внутричерепная жидкость, которая, вместе с зеленой слизью, стекала по израненному телу женщины-воина.
Они обе камнем рухнули на алтарь, окончательно разметав то, что некогда было болтливой сенобиткой.
После падения Валентина прожила еще несколько минут. Достаточно, чтобы увидеть, как где-то у самого горизонта разошелся серый покров облаков; увидеть, как одинокий солнечный луч, коснувшись земли, лучом прожектора пробежал по мрачным крышам дома. Но она увидела и кое-что другое. Она увидела, как лицо оставшегося в живых слуги стало ликом херувима — из тех, что украшают своды церквей; как он вместе с Жаждущим, превозмогая боль в переломанных конечностях, опустился на колени перед алтарем.
В последние мгновения своей жизни она услышала их молитву. Молитву, вознесенную ей. Молитву новой владычице этого мира, которая низвергла старого бога — муху.
Теперь она стала богом этого мира!
Глава 5
ПОКАЯНИЕ
(из записок А. С.)
Пять вершин венчают Хэншань: Бог огня, Аметистовый пик, Небесный столб, Каменная глыба и Лотосовый пик, но облака закрывают их лица, туман стелется по их спинам, и в непогожий день недоступны взору человека их очертания.
Так все и было.
Он вышел и упал на снег… Как в песне. И еще он плакал, а холодный ветер превращал его слезы в крошечные ледышки, которые алмазами скатывались со щек.
Он упал на колени в непорочно-белый снег, закрыв глаза. Он плакал, зачерпывая полные горсти рыхлой белизны. Перед ним раскинулось снежное поле, исколотое иглами берез, и они, склонив свои кривые, покореженные стволы, плакали вместе с ним. И каждая веточка, упавшая на невинный снег, каждый кусочек коры — черная точка на белом покрывале — были следами покаяния. Березы были виновны в том, что выросли на кладбище, впитали в себя переработанную корнями сгнившую плоть — бывшее вместилище разума. Раньше Жаждущий любовался этими деревьями, теперь он их ненавидел. Он стоял на коленях и рыдал, не обращая внимания на то, что происходит вокруг, и, как в храме Запаха, мухи-снежинки, кружась, ложились ему на плечи. Иногда Жаждущему казалось, что он начинает слышать тихое пение органа. Орган! Где-то там, вдали, человек перебирал пальцами безжизненные костяные клавиши, играя гимн покаяния — траурный марш в честь отречения от Искусства.
Жаждущий упал в снег.
Он рыдал, вспоминал ту, которая, сползая в окровавленную воду, тонкими бескровными губами шептала:
— За что, Пашенька?
Что ему были все девушки мира и их любовь, когда она — та самая — осталась там, в бетоне фундамента, разрезанная на куски и принесенная в подарок его друзьям — мухам.
Но друзья ли они ему?
Эти жужжащие твари! Отвратительные пожиратели падали! Они, как и Искусство, насмехались над ним! Они манили, обещали счастье и наслаждение — и не дали обещанного. Малахитовая ящерка Хозяйки Медной горы казалась ангелом в сравнении с ними. Лжецы, заставлявшие его втыкать смертоносный металл в плоть других людей.
Это больно — быть мертвым.
Жаждущий плакал. Он лежал ничком в снегу возле склепа Викториана и рыдал, загребая руками полные горсти снега, взметал их над головой. Облако потревоженной снежной пыли парило над ним. Кем он был в этот миг? Кающимся грешником? Быть может. И в его раскаяньи была искренность — хотя оно и опоздало; кровь людей богомерзкой татуировкой навсегда застыла у него на руках.
Что видел он в тот миг?
Ему казалось, что руки его выпачканы в крови, что кровь с его рук капает на белоснежный, невинный снег. И еще! Он видел свои жертвы; видел Вику. Давным-давно забыл он ее имя, а теперь, когда ее призрак прошел среди берез кладбища и тронул за ледяную (не от холода, а от отвращения к себе) руку, Павел вспомнил ее имя.
«Что ты тут делаешь, Вика?»
«Жду, когда ты пойдешь вслед за нами, нашей тропой — путем отчаянья».
И тогда он понял, каково это — получить кусок железа под ребра от любимого или любимой. А ведь еще несколько часов назад ему было все равно. Купаясь в белом невинном снегу, он на какое-то мгновение почувствовал себя Викой, понял, каково ползать в крови перед тем, к кому ты пришла обнаженной, даря свою девственность, свою душу. Это горько — умереть с перерезанным горлом, осознавая грубое превосходство мужской силы.
Но еще больнее убийце почувствовать это страдание на своей шкуре. Когда-то бытовало поверье, что в тот вечер, когда выпадает первый снег, сам Христос проходит по нему, пробуя невинность своих даров. Но может, перед Жаждущим в то утро и впрямь прошел он… коснувшись животворящими пальцами разгоряченного лба грешника, проскользнул мимо человека, который ради него отказался от даров древних богов — Богов Искусства. Отверг то, что могло принести ему и высшее блаженство, и умиротворение.
А потом, поздно вечером, когда Жаждущий уже ушел — даже не попрощавшись и не поблагодарив нас, — мы сидели в подземелье у Викториана, отдыхали и беседовали.
— Значит, ты считаешь, что Искусство окончательно оставило его душу? — спросила Валентина.