Александр Лидин – Обратная сторона Луны (страница 43)
— Как? Я сильно сомневаюсь, что кто-то из них знает древний язык Старцев.
— Но вы-то знаете.
— Я… — тут Григорий Арсеньевич сделал многозначительную паузу, словно подбирая нужные слова. — Скажем так: я читаю и говорю на любых языках, и тот, кто меня этому выучил, немцев учить не будет.
— Но ведь наверняка кто-то еще знает…
— Это пустой разговор, — перебил барон разведчика. — Лучше делайте, как я говорю, и, поверьте мне на слово, я свое дело знаю…
А вот теперь переполненный сомнения Григорий Арсеньевич в последний раз оглядел свой маленький отряд. Правильно ли он делал покидая надежное убежище. Быть может нужно было поступить проще: вытолкать вампиров наружу, подождать с месяц, благо пища у них была, а потом выйти и посмотреть, кто победил. Но такая тактика могла привести к поражению: немцы и ми-го могли бежать из Белого города, плюнув на проклятие Ктулху, а тогда… Тогда ничего хорошего не ждало растерзанную войной Землю…
— Итак, напоминаю. Василий вперед к ближайшим руинам. Павел Александрович вы у входа. За вами наши тылы. Как только мы в девочками укроемся в руинах, отходите в нашу сторону.
После этого он рванул рычаг вниз, открывая выход, а потом навалился на него всем телом и буквально выломал из гнезда.
— Пшли!
Василий, наполовину ослепленный ярким солнечным светом, рванул через открывшуюся ему площадь. Он побежал не прямо и зигзагами и был совершенно прав, так как стоило ему сделать десяток шагов и вокруг него в камни мостовой ударили пули. Но Василий не останавливался. Остановка означала смерть. Он лишь мысленно попытался определить местоположение стрелка или стрелков. Выходило, что они располагались как раз там, куда собирались бежать Григорий Арсеньевич и девушки, поэтому Василию ничего не оставалось, как со всего маха плюхнуться на живот и выпалить в черные фигурка на белом фоне руин.
При падении он вышиб воздух из легких, поэтому первый раз промазал и один из фашистов успел спрятаться, так что и второй выстрел оказался промахом, а вот третья пуля попала в цель. Автоматчик качнулся назад и забрызгав белоснежные камни «алой краской» исчез среди руин.
Василий вскочил на ноги, но не рассчитал и взмыл высоко над «землей» превратившись в отличную мишень. Тот немец, которого он спугнул первым выстрелом, попытался высунуться, но Василий загнал его назад, правда снова не попал. Краем глаза он видел, что Григорий Арсеньевич и девушки достигли безопасной позиции. Чем занимался Кашев, он не видел, но, судя по всему, он тоже уже должен был бы находиться в безопасности.
«Скорей бы коснуться ногами плит!» — думал Василий, проклиная себя за излишнюю беспечность. Не смотря на то, что он отлично освоился с движениями при уменьшенной силы тяжести, в самый неподходящий момент он все же совершил неосторожный промах.
С верху он видел как несколько черных точек мелькая между руин движутся в его сторону. Единственное, что он смог сделать, так это вывернув голову заорать во все горло:
— Батька! Уходите, я завис, не ждите меня!
Но он не знал, последовал ли батька Григорий его советам или нет.
Василию еще дважды пришлось стрелять, в немца, не давая тому высунуться, прежде чем ноги его вновь коснулись каменных плит. Словно конькобежец он заскользил к ближайшему укрытию. Автоматная очередь ударила совсем рядом, обдав его брызгами крошки. Один из камешков до крови оцарапал щеку, но Василий, казалось, этого не замечал.
Он нырнул за огромную каменную плиту и замер. Потом сунул разряженный револьвер за пояс, поменяв его на «вальтер». Василий едва успел это сделать, как из-за обломка колонны, прямо на него выскочил фашист в длинном кожаном плаще, в каске, с огромной металлической бляхой на груди. В руках у него был автомат, и замешкайся Василий хоть на мгновение, это было бы последнее мгновение в его жизни. Выпалил он не целясь, и так вышло, что этот выстрел стал по истине спасительным. Из-за низкой силы тяжести удар пули буквально сбил немца с ног, тот выгнулся, заваливаясь за спину, и очередь прошла много выше головы Василия. Оперуполномоченный метнулся вперед и опрокинув немца выхватил у него автомат, и распрямляясь после прыжка скосил очередь еще двоих врагов, выскочивших из-за плит.
А потом страшный удар обрушился на его голову сзади. Василий попытался развернуться, продолжая стрелять, но то ли патроны в рожке автомата закончились, то ли один из них заклинил, только автомат стал бесполезной игрушкой, а второй удар погрузил Василия в тьму небытия…
— Где товарищ Кузьмин? — выпалил Кашев, выскользнув из-за поваленной колонны.
Григорий Арсеньевич ничего не ответил, лишь провел по лбу рукой, сметая назад непокорные волосы.
— Похоже, он принял огонь на себя и отвлек гадов.
— Да жив, он жив! Я видела как фашисты потащили его…
— Попал в плен, — хладнокровно констатировал Кашев. — Это — равносильно предательству. Так говорил товарищ Сталин. Если ты позволишь взять себя в плен…
— Да заткнись ты со своим Сталиным! — рявкнул на Кашева Григорий Арсеньевич. — Я думаю как… — но договорить он не успел.
В один миг лицо разведчика побагровело, глаза налились кровью, округлились, готовые вылезти из орбит.
— Что ты сказал, контра, про товарища Сталина? — и он потянулся за пистолетом.
— Еще одно слово, коммунист е…, и раскинешь мозгами по каменным плитам, — в голосе Катерины было столько неприкрытой злобы, что Кашев застыл, словно озорной мальчишка, пойманный мамашей на месте преступления. Он медленно повернулся и уставился в дуло пистолета, который нацелила на него девушка.
— Все хватит! — рявкнул на обоих Григорий Арсеньевич. — Сейчас идем к «зеркалу». Там нигде фашистов быть не должно. С помощью «зеркала» узнаем, где Василий и что с ним, а там уже решать будем, как ему помочь и что делать дальше, так что пока план останется прежним. И прекратить всяческие политические споры. Полка цель у нас одна: остановить фашистов и ми-го. Сделаем, тогда решим кто из нас прав, и кто более политически продвинут. А теперь руки в ноги и пошли… Тут не так далеко. Если на немецкий патруль не нарвемся, то часа через полтора будем на месте. Я впереди, потом девушки, ты, Павел Александрович тылы прикрываешь. И помните, всем смотреть в оба… Да, ты Катерина, на всякий случай присматривай за своей «подруге» и Григорий Арсеньевич кивнул в сторону Эльзы, а потом повернувшись к цыганке, сказал ей несколько фраз. Ну, что? С богом! — и поднявшись он странной, скользящей походкой направился в лабиринт каменных плит. Девушки решительно последовали за ним, таща за спиной, в импровизированных вещевых мешках, запасы продовольствия.
Кашев шел последним. Не по себе ему было в этих руинах. Казалось, что вот-вот из-за какой-нибудь белой глыбы выскочит чудовище и набросится на него. И еще он постоянно ощущал на себе чей-то взгляд, словно кто-то крался за ними среди руин, только это были не немцы.
Он даже пару раз останавливался, прятался, а потом сидел в засаде выжидая, но так никого и не поймал. Немцы, даже если организовали погоню, то неудачно, а таинственный преследователь с ловкостью профессионального следопыта обходил все ловушки. К тому же Кашев боялся остаться один, заблудиться среди белого безмолвия давным-давно умершего города.
Глава 10
РОЖДЕНИЕ БАТЬКИ ГРИГОРИЯ
Из воспоминаний Григория Арсеньевича Фредерикса (окончание)
Тот день я запомнил очень хорошо. Мы сидели на берегу ручья, вокруг шелестела уже начавшая желтеть листва, пели птицы, а Прохор рассказывал мне о делах творящихся в уезде, и я… я поначалу не верил ему. Только что я покинул фантастический мир — реальность, которая невозможна, и теперь находясь в уголке мира, где прошло все мое детство, я не мог поверить в реальность мятежного Петрограда, и в те ужасы, о которых рассказывал мне Прохор.
— …Так вот оно и было, барин, — говорил он, нервно сжимая винтовку, одного из убитых мною красноармейцев. — Так оно и было… Приехал ахитатор с фронту. Залез на бочку и ну брехать. Мол войне — нет… Ну, это мы как раз поняли. Давно пора. А то и поля пахать некому и сколь все это безхобразие продолжаться будет. И снова понес про свободу. То что мы в семнадцатом уже слыхали. Ну то анархзисткий ахитатор. Только наши мужики — Помните Фрола-кузнеца да Архипыча?
Я кивнул и Прохор продолжил рассказ:
— … Так вот, — это присказка его любимая была «так вот», а говорил он, словно пел, переливчато, то убыстряя темп рассказа, то замедляя его, и порой слова, произнесенные им, смешавшись с журчанием ручейка, шорохом листьев и птичьим пением, превращались в некую удивительную, завораживающую мелодию. В том миг мне не хотелось верить в реальность тех ужасов, что рассказывал Прохор. — Так вот, решили они того болтуна за портки подвесить. Да не тут-то было. Только к нему мужички подступили, как он пиштолет-то выхватил и ну, пулять. Троих поранил пока его кольями забили. А на следующей недели приехали солдаты с матросами. Много человек тридцать — отряд целый. Тоже ахитировать стали. Потом стали указ читать, дескать все наши земли наши теперя стали. А ведь они итак наши, а что арендные земли, так то налоги всяко платить придется. Только вместо налогов эти супостаты забрали все, что у мужиков по закромам хранились. Мы им: «Что ж на весну сеять станем?» А они: «Город голодает», а у самих морды, что твоя тыква… Так вот, обобрали они нас. Только все это цветуючки были, потому как через месяц новая команда этих оборванцев подвалила и опять давай рассказывать про то, что земля теперь наша и хлеб отбирать. Ну мы на дыбы, а они мандаты подастали, ружия выставили. А нам куда деваться? Мужиков нема, бабы одни да дети мал-мала сопливее. Выгребли они то, что от первых крохоборов осталось и пригрозили, что ежели чего прятать будем, то теперя контрреволюцией зовется, и за то к стенке ставят. Морды старикам побили еще. А Анюту, ну, та что за речкой живет, снасильничали… Собрались мы, стали решать, что делать, послали трех ходоков в город, а то и сам Питер к этому иудушке Троцкому. Только ходоки ушли, да так и не воротилися. То ли их большевики к стенке поставили, а толи кто другой, нам неведомо. Только вот теперь еще хуже прикатили, — и тяжко вздохнув Прохор кивнул в сторону усадьбы. И вовсе звери. Бабы было на них, чтоб хоть деток пожалели, последнее не отбирали, ведь жрать то нечего уже, а что весной будет, что сажать? А им все равно. Пальняли. Феклу ранили, а когда отец Филимон полез ихз образумевать, то они его за руки и за ноги к дверям церкви приколотили, словно Христа нашего, и подожгли церковь изверги. Мужики, кто оставался, хотели старика спасти, так те, городские стрелять начали, вот мы и разбежались. Кровопийцы, настоящие… Так вот я и радуюсь, что ты, барин объявился. Избави нас от супостатов.