Александр Лидин – Непрощенный (страница 35)

Фед повернулся к барону и протянул ему ультпраплексовую пластинку.

Охваченный дурным предчувствием, Тоар принял ее, посмотрел… и ахнул.

Камера, с которой транслировалось изображение, была установлена в одном из центральных коридоров гладиаторского корпуса. На полу лежали четверо палачей — безоружные и связанные по рукам и ногам собственными бичами. Судя по обилию синяков и ссадин, эти четверо не собирались сдаваться без боя.

Однако они проиграли. Их товарищи выстроились полукругом, явно не торопясь повторить их опыт. А победитель стоял у колонны, холодно оглядывая противников — тот самый бородатый коротышка, который разделался с лучшим гладиатором барона. Вот кому все нипочем! У маленького мерзавца даже волосы не растрепались, не говоря уже о более серьезных повреждениях.

— И давно они так? — пробормотал барон.

— Двенадцать минут тридцать пять секунд, — печально отозвался фед. — Согласно вашему распоряжению…

Правитель повернул голову и посмотрел на него, словно размышляя, перегрызть нерадивому слуге глотку или все-таки выслушать. Он был на целую голову ниже распорядителя корпуса…

Но бывают случаи, когда даже тупой монтажник, заправляющий роботов в заштатных кафе, может без особого труда угадать, что за чувства переживает стоящее перед ним существо. И угадать совершенно правильно. Не потому, что разбирается в тонкостях мимики инопланетных рас — ему это не надо и, скорее всего, никогда и не понадобится. Не благодаря феноменально развитой интуиции. Просто иногда это настолько очевидно, что не нуждается в объяснениях.

И сейчас монтажник, заправляющий роботов в заштатных кафе, мог бы с уверенностью сказать: будь распорядитель корпуса человеком или существом, имеющим сходную физиологию, он наложил бы в штаны от страха.

К счастью для распорядителя, у федов в состоянии нервного потрясения не происходит расслабления сфинктера. К счастью — потому что в противном случае естественный физиологический процесс мог бы оказаться усугубляющим вину обстоятельством.

— Так что «согласно моему распоряжению?» — процедил барон. — Ладно, песчаные гусеницы, потом будем разбираться… Передатчик!

Один из помощников распорядителя протянул правителю крошечное устройство, и Тоар пару раз ткнул стилом в экран.

— Менга!

Распорядитель гладиаторского корпуса, который появился в выброшенном передатчиком луче, никак своих чувств не выражал — просто потому, что металлическая пластина, заменяющая ему лицо, не была для этого предназначена.

— Ты что, не видишь, что у тебя в корпусе творится? — взревел барон. — Накрой этого мибуна парализатором, трабб слипшийся!

И прибавил пару ругательств, за которые в каком-нибудь лагере копателей могли запросто пырнуть ножом… Хотя нет: если кто-то осмеливается выражаться подобным образом — значит, он по-настоящему силен. Либо же это просто безобидный дудук, который не ведает, что творит, и об которого грех марать оружие.

— Но там мои люди! — попытался возразить Менга.

— Хочешь сказать, что это все? И эту тварь некому скрутить?!

Барон зашипел и снова посмотрел на пластинку-транслятор. Изображение разделилось. Картина, которая появилась справа, в небольшом окошке, выглядела не менее впечатляюще. Шестеро палачей лежали у входа в камеру, и их позы было трудно назвать естественными.

В этот момент маленький гладиатор, похоже, решил, что пауза затянулась, и шагнул вперед.

Барон заморгал. За свою жизнь — не слишком долгую по меркам Звездной империи — ему довелось стать свидетелем многих схваток… да и не только свидетелем. Он видел даже сражения киборгов из звездного скопления Цей, способных управлять гравитацией с такой же легкостью, с какой люди управляют собственным голосом. Но то, что проделывал этот бородатый коротышка с именем, о которое можно сломать язык… Так могло танцевать полуразумное живое существо.

Так нельзя драться!

Эту фразу Тоар Гемельсоирский из рода Лоупов прошептал как раз в тот момент, когда коротышка покинул зону обзора камеры. Следующая камера перехватила его, и он, как по волшебству, появился в противоположном углу экрана. Но перед глазами барона все еще стояла прежняя картинка: восемь здоровяков в одинаковых кожаных масках, неподвижно лежащих на сером стоунитовом полу.

Тоар повернулся к Старшему смотрителю. Но толстяк, который, подобно всем подданным барона Пако, привык ловить каждый взгляд своего повелителя, как будто ничего не замечал. Он стоял, опустив голову, и скорбно смотрел на свое брюхо.

— Отто, — мрачно произнес барон. — Парализующее поле на него тоже не действует?

Отто Чаруш, не поднимая глаз, пожал плечами и тяжело вздохнул.

Распорядителя Менгу этот вопрос, похоже, уже не волновал: у него просто не оставалось выбора. Узкая шестипалая ладонь накрыла невидимый пульт. В ту же секунду бегущий по коридору маленький гладиатор вдруг споткнулся, неуклюже упал и больше не шевелился.

В холле стало очень тихо. Казалось, воздух превратился в какую-то прозрачную субстанцию, в которой каждый звук разносится с невероятной отчетливостью, и можно едва ли не почувствовать друг друга на расстоянии.

— Действует… — проговорил в наступившей тишине распорядитель тюремного корпуса.

Барон посмотрел на него, как на кусок хендрика, случайно прилипший к сапогу.

— У тебя там живые еще остались? — буркнул он, обращаясь к Менге.

Металлическая маска церемонно качнулась. По обычаю расы, в традициях которой был воспитан Менга и название которой не смог бы произнести даже специально прооперированный лингвист, такой вопрос считался в высшей степени неприличным. С другой стороны, те же традиции предписывали строгое соблюдение правил в чужом доме, а при возникновении противоречий следовать путем наименьшего сопротивления. Какова может быть цена сопротивления барону Пако, Менга знал не понаслышке. К счастью для смотрителя, барон даже не подозревал, насколько оскорбительным считался кивок вместо ответа на вопрос.

— Отлично, — объявил барон. — Пусть закуют стервеца в кандалы и доставят в пыточную. Да побыстрее, пока не оклемался.

Он отключил передатчик, сунул его вместе с пластинкой-экраном феду и зашагал через холл к выходу.

Отто Чаруш робко оторвал взгляд от собственного брюха и покосился на повелителя. Он мог бы сказать, что гроза миновала… Увы, никто во владениях барона Пако не мог сказать это с уверенностью. Никто — начиная с младенцев в родильных камерах, яйцах, икринках и материнских утробах и кончая стариками, чьи дни была не в силах продлить даже медицина. Тем не менее нашлось существо, которое, возможно, сыграет роль громоотвода. А может, и не одно… Распорядитель Менга — почти наверняка. И его гладиатор Мехмед Каты.

При мысли о гладиаторе Старший смотритель с трудом сдержал стон. Отправив его на эти соревнования, он собственными руками зарезал хэнака, несущего металлические яйца! Кто мог знать, что проклятый Арран поставит его в пару с лучшим гладиатором барона? Хотя он сам виноват: не надо было так расхваливать своего бойца. А теперь… Сделанного не воротишь. И просить барона, чтобы тот пощадил непокорного гладиатора, бесполезно. Барон и вправду щепетилен в том, что касается кодекса поединков. Ему тоже не раз приходилось терять воинов. Гибель на арене — дело обычное… Неужели этот волосатый трабб не мог просто прирезать баронова гладиатора? И меч уже был в руке… Так нет, поболтать ему, понимаешь, захотелось! Вот и поболтает — с пыточных дел мастером!..

Кстати… а почему пытки?

Эта мысль пришла Старшему смотрителю в голову так неожиданно, что он споткнулся.

Кое-кто из знати питал слабость к виду чужой боли, но за бароном Пако такого, похоже, не водилось. А если и водилось, он достаточно владел своей страстью, чтобы тешить ее лишь в тех случаях, когда это было оправдано необходимостью наказать преступника… Или развязать ему язык.

Вот что самое скверное! В том, что гладиатор будет казнен, Отто почти не сомневался: он слишком хорошо знал своего господина. Но — именно казнен, а не убит, не замучен до смерти! И даже пожелай барон заменить казнь наказанием, экзекуция будет проведена публично, во время очередного представления в цирке. До этого он держал бы непокорного воина под замком. В этом случае Старший смотритель мог надеяться, что повелитель, расправившись с бунтовщиком, утолит свой гнев. Если же гладиатора потащили в пыточную, это означает лишь одно: барон Пако уверен, что проклятый Мехмед Каты что-то знает.

А под пытками человек может рассказать много любопытного. Причем опытные палачи умеют делать так, чтобы их жертва не присочиняла… само собой, когда того не требует ситуация. И будет очень обидно, если он, Старший смотритель Отто Чаруш, не сможет воспользоваться полученными сведениями… по какой бы то ни было причине.

— …Да что ты так медленно, Отто? — прервал его размышления голос барона. — Право, тебе надо больше двигаться. Может, издать указ, запрещающий смотрителям пользоваться платформами?

Чем-чем, а своей платформой Отто Чаруш не отказался бы воспользоваться: угнаться за разгневанным бароном и его рослыми охранниками было нелегко. Увы, в данный момент она стояла на внутренней стоянке цирка. Старший смотритель бросил на своего господина взгляд, исполненный муки, но так и не придумал, что ответить. Барон мог как бы в шутку завести разговор о кардиостимуляторе или сервокостюме, а приобретать их у Отто Чаруша не было ни малейшего желания. После этого он не мог бы при случае сослаться на нездоровье или пожаловаться родителям Лутты, что его в очередной раз довели до сердечного приступа. Самое главное, что он не притворялся, что можно было легко доказать, не прибегая к подкупам и взяткам. Ради этого, пожалуй, стоило таскать на себе два собственных веса в виде жира и ссориться с придворным лекарем. Но за удовольствия приходится платить.