Александр Левинтов – Скитальцы (страница 5)

Я приехал в США через 5 лет после его смерти и потому не мог спросить его о главном достоинстве Америки, да я и не стал бы спрашивать, потому что и сам догадался: Америка даёт свободу – свободу жить и работать, быть самим собой и быть тем, кем ты хочешь быть.

Ирвинг Берлин на Манхеттене в 1911 году

Возвращение рода (Алексей Шиповальников)

Его сиятельство князь Дмитрий Петрович Максудов был, волею судеб, последним российским губернатором Камчатки и Аляски. Молодой администратор (ему едва минуло 33 года, роковой в жизни каждого возраст) был полон энергии и прожектов по преобразованию сумрачного края, хранящего несметные и неслыханные богатства своих недр, глубин и потаенных кладовых.

Печальное известие о продаже Русской Америки ушлым и ловким янки привело князя в неистовую ярость. Он видел и понимал историческую, неисправимую ошибку, совершаемую нерадетельным правительством и, очевидно, в обход истинной воли Его Императорского Величества, самим Богом поставленного не попускать разора великой страны.

И кн. Дмитрий Максудов пишет гневное, яростное письмо Государю, где излагает ясные и неопровержимые резоны отказа от глупой и порочащей Отчизну сделки с вашингтонским беспородным отребьем.

Письмо губернатора было оставлено втуне и, не обремененное верной и важной рукой при дворе, не было пущено в ход. С досады и в горечи губернатор пишет прошение об отставке, получает высочайшую резолюцию, освобождающую его от служения окороченному краю. В 1869 году он покидает отдаленнейшую окраину и отныне наслаждается свободой опалы. Его сын, кн. Константин Дмитриевич Максудов, с годами становится адмиралом Черноморского флота. Древний род, связанный с Урусовыми, Раевскими, Горчаковыми, медленно, но неуклонно гаснет и разоряется, владения сужаются до летней резиденции на 16-ой Линии в Одессе. Последняя из рода Максудовых, дочь адмирала, заканчивает Одесскую консерваторию (Одесса тогда была третьим городом России и фактической столицей всего Юга, Новороссии) и становится регентом кафедрального собора. Она выходит замуж за Шиповальникова (вот они, гримасы новорусского инояза с его большевисткими выкрутасами имен и фамилий).

Их сын, Алексей Шиповальников, встретил нас в своей сан-францисской квартире, подкатив на своем раздолбанном автомобиле, и тут же повел в какой-то шалман за углом. Мы скромно выпили, даже, кажется, нечто безалкогольное, он барственно расплатился одной из своих многочисленных кредиток, на правах хозяина и старожила. Внушительный и громогласный, он выпадал из любой ситуации и компании.

Приехали-то мы, собственно, не к нему, а к его жене Татьяне, московской полулегендарной личности, еще девчонкой-выпускницей участвовавшей в демонстрации протеста на Красной площади против оккупации Чехословакии летом 1968 года. Она избежала ареста и положенного срока только благодаря тем восьми протестантам, буквально выпихнувшим ее из воронка, за что и получила прозвище 8 1\2. Татьяна была дочкой репрессированного академика Баева и хорошей знакомой моего приятеля Гены Копылова и его отца, дубнинского физика-лирика-диссидента Герцена Копылова, автора «Евгения Стромынкина» и «Четырехмерной поэмы».

Мы с Алексеем как-то быстро сошлись и подружились. Алеша руководил хором «Славянка», был регентом православного храма, писал музыку, по преимуществу духовную, читал курс композиции в католическом колледже аж за 3000 баксов в год (этих денег хватало на содержание роскошной темно-дымчатой кошки, кумира, идола и деспота дома), не более. А потому приходилось подрабатывать – грузчиком, компьютерщиком, клерком. Это не мешало ему быть вальяжным и небрежным жизнелюбом, большим любителем хорошо и всласть погудеть до утра или немного далее того.

В его доме я познакомился с Рапопортами: через две недели после нашего знакомства Алек Рапопорт умер. На печальной литургии в православной церкви где-то не то в Тибуроне, не то в Сау Салито, Алексей высоким голосом отпел великого художника, потрясая нас, собравшихся, искренностью этого пения-плача.

А потом они поднялись и снялись с тихоокеанского побережья: какая-то церковная община дала им дом и положила небольшую зарплату в Нью-Джерси, на южном берегу Гудзона, аккурат напротив несуществующего теперь Центра Всемирной Торговли. Мы провели у них, в маленьком двухэтажном домике, всего одни сутки, на полпути из Монтерея в Торонто. Все также неспешно, но неустанно текли водовка и разговоры: за жизнь, о музыке и про Россию. Мы плавно перебирали закуски и темы, не насыщаясь и не хмелея: не в наших это привычках и комплекциях.

Балансируя между бедностью и нищетой, на грани и за гранью здоровья, Алеша не покидал музыку и Татьяну, оставаясь верным обеим и получая взамен неизъяснимое упокоение души. Теперь он читал лекции где-то в Пенсильвании, за пределами транспортной доступности (150 миль в один конец), получая по 850 долларов за 22-часовую рабочую неделю. Ненормальная жизнь и гнилые аристократические корни сильно подтачивали его здоровье, и наши телефонные разговоры все более сворачивались на медико-больничные темы, хотя гораздо интересней было слушать его пассажи и проходы по истории отечественной духовной музыки, несомненным знатоком которой он был.

В августе 2003 года он отправился с огромным хором на гастроли по Аляске, все еще хранящей некоторые черты Русской Америки. Номадный цикл в полторы сотни лет замкнулся, как это и положено любому номадному циклу: гуны вращаются в гунах и «идет ветер к югу, и переходит к северу, кружится, кружится на ходу своем, и возвращается ветер на круги своя». (Экклезиаст, 1.6).

Вот черновик нашей совместной статьи, не помню, опубликованной где-нибудь или так и оставшейся лежать под сукном.

Гармонии небесных сфер из преисподней

Рельеф духовной музыкальной жизни советской истории только-только начинает прорисовываться и то, что изложено здесь, скорее всего напоминает первые географические карты России, на которых истоки Волги изображались высоченными горами, а не низменным озерным краем. Скудость, разрозненность и недостоверность информации, отсутствие публикаций и библиографии один из авторов попытался возместить личными знаниями: собственными, полученными в ходе многолетнего опыта работы с церковным хором в Москве, знаниями матери, в течение почти пятидесяти лет проработавшей хормейстером и церковным регентом, ученицы проф. К. К. Пигрова (Одесская консерватория), выпускника Синодального музыкального училища. Кроме того, к данной статье привлечены воспоминания многочисленных старших коллег, лично знавших композиторов, скорее тайно, чем явно писавших духовную и религиозную музыку, а также рукописные материалы. Личные знания всегда окрашены субъективностью их носителя, а потому составляют конкорданс не на уровне фактов, а в общем тоне и окраске всего явления в целом.

Предыстория

Серебряный век России. Мы смотрим на него, как на небывалый взлет духовной жизни, философской мысли, науки, культуры, искусств, литературы, промышленного и сельскохозяйственного производства, предпринимательства. Но те, кто наблюдал этот короткий период изнутри, чаще называл его декадансом.

Так яблоня перед своей гибелью плодоносит в последний раз небывалым урожаем, так рыба, попавшая в сети, исходит в предсмертьи молокой.

Серебряный век России – одновременно и взлет и падение, бессмертная предсмертная лебединая песня.

В музыке, как самом тонком проявлении духа, в том числе национального духа, это переживалось наиболее остро и высоко трагично.

Синодальная реформа церковной музыки в России, начатая в 80-х годах в Синодальном музыкальном училище, явление не только духовное, не только музыкальное, она прошла живительным всплеском по культуре и обществу. За неполные двадцать лет реформы церковная музыка вернулась к своим историческим и духовным истокам, к возвращенному крюковому музыкальному языку, что породило новую семантику, новую семиотику и символику церковных песнопений. Блестящая плеяда этой эпохи – Кастальский, Рахманинов, Танеев, Скрябин, Чесноков, Черепнин, Стравинский – что ни имя, то звезда и эпоха… Рахманинов, лишь формально принадлежавший синодальной школе, создал свой, уникальный и неповторимый стиль, monolingua. Его «Всенощное бдение» (1915 г.) – апогей всего этого периода и всей школы.

Российская церковная музыка доказала свой великий взлет не только себе: блестящие гастроли Синодального хора потрясли Европу.

Тогда же были созданы научные основы медиевистики, резко поднялась культура и профессионализм церковных хоровых дирижеров и композиторов. Новая церковная музыка заставила многих из числа охладевших к религии и Богу интеллигентов задуматься и вернуться. Отец С. Булгаков и Николай Бердяев в разное время вспоминали, что именно пение церковного хора в Успенском Соборе московского Кремля (это и был Синодальный хор) глубоко потрясли их еще до поворота к вере.

Наконец, благодаря успехам школы, сама церковная иерархия вынуждена была признать древние знаменитые распевы, убедившись в их практической и эстетической красоте, духовной убедительности.

К великому сожалению, реформа, как и все российские реформы, оставила глубокий, но крайне узкий след. Церковная иерархия и регенты провинциальных хоров предпочитали проверенный стиль петербургской придворной капеллы, бахметьевско-львовские разработки с автентической каденциальной ориентацией – так проще, привычней и больше напоминает консерваторские упражнения начальных классов…