Александр Левинтов – 1 | Плато. Диалоги (страница 2)
Ф Е Д О Р: homesse – это, конечно, красиво, это как раз по-немецки: «der Mensch ist was er esst» – «человек есть то, что он ест», а ест он, знаете ли, дрянь всякую, по преимуществу. Впрочем, это в сторону. А если по существу того, что вы, сударь, изволите утверждать, то, помнится, этот ваш homesse действительно вылупился, он еще, кажется, был назван одним из наших, живущих у вас, хомососом – homo sovjeticus: ужасней существа не было на свете.
Ф Р И Д Р И Х: он и должен быть ужасен – homesse, потому что свобода – это ужасно с точки зрения раба Божия и раба культуры. Он будет великолепно, бесподобно ужасен и будет гордиться своей ужасностью и страдать от своей необузданной свободы.
Ф Е Д О Р: так-то оно, возможно, и так, да только вот одна загвоздка – вся эта комедия со свободой может ведь порядочно надоесть ее автору. Вы, сударь, представьте себе только – где-то в глубинах ХХ1 века произойдет катастрофа, земля столкнется с гигантской кометой или астероидом и жизнь прекратится, встреча эта уже приближается, как говорят дальновидящие умники и прозорливцы, – и для кого ты пишешь тогда, создаешь? Если для Богъа – то Ему это не надо, это понимал еще Августин Блаженный, который пол-«Исповеди» все вопрошал: «Господи! ну, зачем Тебе моя исповедь, если Ты и так все знаешь наперед?». А если ты пишешь все это для человечества – то ненадолго, настолько ненадолго, что стоит ли утруждаться ради оставшихся мгновений существования этого непоседливого стада? Если же для себя – то зачем тратишь время на публикации, зачем тебе, больному, одинокому, безумному, брать на свою совесть грех уничтожения еще одного кубометра древесины? Ведь ты, сударь, я знаю, любишь и тиражи большие и бумагу с золотым обрезом.
Ф Р И Д Р И Х: мне надо понять – до каких границ человечество успеет дойти, прежде чем погибнуть и исчезнуть. И как я это узнаю, если не на себе? – ведь я и есть этот предел и край возможностей человека. Я – и как философ и как поэт.
Ф Е Д О Р: каждый человек – передний край и сторожевой человечества. Ты не одинок в своем авангарде. Одинок лишь тот, кто не в авангарде, кто не рискует стоять на самом крайнем краю и пределе человека.
Ф Р И Д Р И Х: а потому мы и пишем и думаем и сочиняем и творим – чтоб в этом одиноком одиночестве продвигать собой вал мысли до того, как иссякнет вал жизни. Одинокое единство, Единое единство, единое Одиночество, Одинокое Одиночество – не все ли равно для стоящего на краю?
С О К Р А Т: что скажешь, мой милый Мартин, неужели мы и впрямь застряли в этом?
М А Р Т И Н: для меня это по сути не существует – какая разница где размышлять?
С О К Р А Т: да ты настоящий очеловец! Впервые встречаю столь приятного и понятливого старца! Нам здесь быть долго – давай поразмышляем вместе.
М А Р Т И Н: именно, именно поразмышляем! хватит с нас убогих рассуждений! Рассуждение идет от рационализма – убогой и истонченной нити для женского ума. Пенелопа, прядя из нити рубашку Одиссею, по ночам расплетала сплетенное и это расплетение Гомер назвал анализом, а ее утреннюю работу, следовательно, мы можем назвать синтезом и с точки зрения разума ее рациональные действия – просто безумие.
С О К Р А Т: это не просто тонкая нить, это еще – и нить из ниоткуда в никуда. Софисты, Поппер, Хайек – все эти важные и самодовольные умники презирают прототипы и еще более того – репродукции первой элитной идеи, но они же презирают и цель любого движения, они не верят в совершенствование мира, они отказывают себе и другим в будущем, каждый раз говоря – культурный человек имеет только прошлую историю и не имеет будущей истории, он не должен знать будущее истории, которая творит самое себя. Человек в театре марионеток – самая жалкая марионетка, постольку поскольку сам себя дергает за веревочки, называя их культурными нормами и традициями, клянусь собакой!
М А Р Т И Н: да, когда нет ценности незапамятных ценностей и нет ценности цели, остается лишь след мысли, тонкий пунктир. Это и есть катастрофическое сознание, обрывистое и прерывистое, из ниоткуда в никуда, а потому совершенно безответственное, чистая и голая логика, хитросплетение лукавых силлогизмов, парадоксов и апорий, безхозное, лишенное ontia, которая изначально значила и хозяйство и образ. Так значит! Так значит, пока не появилась логика, реальность и действительность, жизнь и образ жизни были одним и нерасторжимым целым. Золотой век – это те времена, когда человек еще не обладал логикой и для него счастливо совпадали бытие и существование, жизнь и образ жизни.
С О К Р А Т: размышление твое говорит мне, что оно спекулятивно буквально на ходу, ты отталкиваешься от идеи, но не покидаешь ее, и видишь цель своего движения – в овеществлении идеи, в том, чтоб она стала принадлежностью не только мира идей, но и мира людей.
М А Р Т И Н: выходит, Сократ, что есть три мира – идей, людей и вещей. Эта мысль Платона благодаря тебе стала мне понятней: люди нужны не для материализации идей, а их овеществления, для придания им принадлежности. Сказываясь, идея переходит, стекает в дела и действия. Человек не только мера всех вещей, он их демиург.
С О К Р А Т: а это уж проделки Прометея. За это его и отправили в ссылку на Кавказ, в Чечню, к Дудаеву.
М А Р Т И Н: но он вернулся и умер в Фивах, как простой смертный, зато и как человек, тихо и гордо.
С О К Р А Т: я слышал, ты, размышляя как-то у проселочной дороги, а я, признаться, также люблю проселки и размышления по ним, сказал, что жить и быть – нечто разное. Поясни мне, пожалуйста, свою мысль, я не так хитер в подобного рода вещах, как ты.
М А Р Т И Н: изволь. Смотри – у каждого из нас есть область жизни, Gebiet, которую мы ограничиваем горизонтом нашего понимания и восприятия этого мира, этой области. Волк обегает свою Gebiet и метит по ее границам кусты. Германцы времен Цезаря ставили марку своего лагеря кучами дерьма и поступали как волки.
С О К Р А Т: выходит, человек ничем не отличается от зверя.
М А Р Т И Н: в своей живой, животной ипостаси. Но человеку, в отличие от волка, еще и дано, es giebt. Ему дана Gegnet, данность.
С О К Р А Т: как это? «дана данность», говоришь?
М А Р Т И Н: да, ему дано удерживать данный ему мир – в памяти, на совести, на картах, стихами – самыми разнообразными способами.
С О К Р А Т: и что же ему делать с данностью и средой обитания?
М А Р Т И Н: когда у человека есть только Gebiet и он погружает Gebiet в Gebiet – он превращается в животное и никогда не дрогнет от мысли горизонт его жизни.
С О К Р А Т: а если – наоборот: если человек погрузит свой Gegnet в Gegnet? Что станет с его горизонтом?
М А Р Т И Н: и в этом случае его горизонт не шелохнется. Но это будет другой горизонт, вовсе не жизненный, не физический. Это будет метафизический горизонт. Стоящий-в-нем по сути перестает жить, потому что пребывает только по сути, бытийствует ибо его бытие становится со-бытием бытия и в бытие. Он погружается в тавтологию своего существования и пропадает, примолкает в этом. Его экзистенция заполняется чистой, неразбавленной эссенцией. Человек впадает в теоретический экстаз, восторг и энтузиазм.
С О К Р А Т: такие уходят из жизни.
М А Р Т И Н: да, они становятся молчальниками, пустынниками, пещерниками, столпниками, они уносят с собой познанную ими тайну. На Востоке их называют бодхисатвами или буддами и надо обладать поистине божественным смирением, чтобы, достигнув Будды, убить в себе Будду и вернуться в жизнь для спасения других людей.
С О К Р А Т: но ведь Gegnet и Gebiet могут и не совпадать.
М А Р Т И Н: ну, конечно, мой Сократ! И почти всегда имеется этот просвет, зазор, порыв между Gegnet и Gebiet. Когда Gegnet вмещает в себя Gebiet и горизонт Данности дальше Обитанности, у человека формируется онтология его жизни, а сама жизнь представляется хозяйственным образом и человек начинает понимать чуть более своего действия. Если же Gebiet объемлет Gegnet, то формируется логика его жизни, человек впадает в моральные, экономические и иные отношения с другими хозяйствующими субъектами, его действия выходят за рамки понимания – он начинает играть и рисковать или быть тем, кто называется предпринимателем.
С О К Р А Т: дальше идти не стоит. То, до чего мы дошли, меня вполне удовлетворяет и успокаивает. Я понял источник человеческого рабства благодаря тебе. Раб, кто собственными действиями или словами ограничивает собственную мысль. К сожалению, большинство из нас – рабы. Мы связываем слово, дело и мысль и даже гордимся этим. Но мысль должна быть свободна! Всегда должен быть этот просвет и зазор между жизнью и мыслью. И свобода – только в этом зазоре. Чем шире щель между тем, в чем мы живем, и тем, что нам дано, тем мы свободней! И ничего плохого не может случиться с человеком, у которого есть свобода, потому что он свободен от случая и сам из себя представляет случай. Он начинает играть свою, а потому единственную для себя и самую важную роль.