Александр Лепехин – Тень сумеречных крыльев (страница 45)
– Это пророчество? – мотнул ушами бескуд, беспардонно сбивая пафос. – А шо нам за это будет? Ну, раз собрались – значит какая-то культурная программа должна наличествовать таки да. Или таки нет?
Раздались нервные смешки. Олег откровенно выматерился, а потом ойкнул и закрыл Эльзе уши ладонями. Ну, скажем так, попытался – та оказалась буквально на пару сантиметров вне досягаемости рук. И при этом ее собственные пальцы продолжали сжимать плечо брата. Ада решила не ломать над этим голову – ей и так хватало.
– Пророчество, – мерно покачал головой Тахина-Кан, ничуть не сбитый с толку шутовским тоном. – В котором ты, рыбак, пивший человеческую кровь и полюбивший сам Свет, значишь не меньше других. И не больше.
Цатогуа изменился в лице. Внутри и вокруг него словно что-то зашевелилось, задвигалось – какая-то великая тень с глазами, горящими не от великого голода, а от великой тоски. Оборотень, до того момента прикрывавший бок приятеля, резко отпрянул и зарычал.
– Что ты можешь знать о моей любви, древний? – Голос тоже изменился, стал низким, как дальние раскаты тающего с грозой грома. – Я тоже видел многое. Но ничто в этих моих видениях не могло вернуть мне Его. А я сам так и не ушел…
– «…В глубины посмертия; там мы с тобой и встретимся», – перебил индеец, и тысячи морщинок на его лице заострились. – «А когда придет этот час – многое переменится. Потому – не „прощай“, рыбак Адир. А „до свидания“ говорю тебе. Иди и не печалься».
Тень задрожала, заколыхалась, словно на ветру – хотя ветер как раз утих и не нарушал покоя на площади. Магичка готова была поклясться, что в глубине фигуры что-то блеснуло. Неужели слезы?…
Стоп, «рыбак Адир»? Андрей Первозванный? Первый ученик самого Христа?!
Все замолчали, подавленные значительностью и хрупкостью момента. Тут снова заговорила Эльза. Она обвела присутствующих лучистым, пронзительным взглядом, почти по-человечески улыбнулась и предложила:
– Раз уж мы собрались – давайте я исполню ваши желания. Каждому по одному: самое сокровенное. Просто, – ее голос достоверно изобразил извиняющийся тон, – это единственное, что я делаю.
Она помолчала и тихо добавила, глядя теперь только на брата:
– Единственное, зачем я была создана.
Ольгерд морщился.
Нет, он и сам достаточно неплохо владел «великим и могучим». Даже «вторым командным» доводилось пользоваться – правда, крайне редко. Все-таки подчиненные ему попались вменяемые, что бы он там про них не скептицизировал. Да и запрет на ругательства, исповедуемый Иными вне зависимости от цвета, сказывался.
Но вот так поливать от бедра, через коромысло и с переподвыподвертом, да еще и при ребенке – да еще и при собственной сестре… Это был очевидный перебор. Педант и зануда в Темном маге проснулся и потребовал решительных, радикальных мер.
На плечо матерящегося Олега легла узкая, но крепкая ладонь.
– …!!! – закончил тот сложную пятичастную фразу и посмотрел снизу вверх. С коленей пока так и не поднялся, так что было неясно: то ли у безжалостной грозы низших вдруг сели все возможные батарейки, то ли он просто не хотел нарушать сложную, смутно уловимую гармонию ситуации – в страхе, что от малейших перемен в диспозиции Эльза возьмет и исчезнет опять.
– Не надо, – ровно и доброжелательно выговорил Ольгерд. Потом вдруг сощурился, заискрил уголками глаз и хмыкнул: – Могу эстонскому научить. Если захочешь потом.
– Пиз… анская башня, – поправился парень и пояснил: – В моей голове. Прямо, но криво. Но ты прав… – подумал и буркнул вдогонку: –
Пришлось отыграть лицом полную гамму эмоций, приличествующих не старому еще Иному, коий внезапно – или не очень – узнал, что у него теперь есть двое внуков. Один из которых пытался зарезать деда, а вторая – вообще не пойми что. Олег криво ухмыльнулся, глядя на эту пантомиму, потом перехватил Ольгерда за локоть и тяжело, отдуваясь, поднялся.
– Что-то меня шатает, – пожаловался он. – Словно температура спала. Лиз, что значит «создана»?
Белая девочка в белом, все это время откровенно любовавшаяся на старшую родню, почти по-человечески вздохнула.
– Я помню только то, что разрешено помнить. И не могу объяснить то, что недоступно пониманию. Есть вещи, которые просто есть. Да, я мертва, Олег. И то, что это тело говорит, жестикулирует и творит чудеса, – всего лишь часть плана.
Она замолчала. Потом обернулась к осторожно подкравшейся Юлии, жадно внимавшей каждому слову.
– Твоим желанием было жить – и перейти мост. К сожалению, ты тоже уже была мертва. Чудеса в нашем Кольце творятся только в одну сторону, и чтобы тебя спасти, мне пришлось сломать время. Ведь человек, которого нет во времени, не умирает. Но и не живет толком. Правда, время оказалось хитрее – оно стало перекидывать тебя то туда, то сюда, чтобы твое желание исполнилось полностью. Вот это ему почти удалось.
Теперь взгляд был направлен на Цадика, и тень вокруг него зашевелилась, словно хотела заранее возразить, опровергнуть, отринуть. Но не успела.
– И ты уже был почти покойником, когда Адир отыскал ваш дом. Вся нынешняя твоя
– А что у вас было? – шепнула Юлия бескуду. Дозорный скривился и так же едва слышно ответил:
– Опухоль. Рак мозга.
Глаза девушки расширились, и она порывисто схватила Цатогуа за запястье. Тот наморщил лоб, приоткрыл рот – да так и застыл. Эльза же говорила с Никлаусом:
– А ты хотел, чтобы тебя оставили в покое. Потенциальный Светлый. Потенциальный
Старик вздрогнул и осенил себя крестным знамением. Впрочем, жест остался незавершенным – словно епископ не смог, не отважился прибегнуть к защите того, в ком засомневался когда-то. А девочка продолжила:
– Ты – ждал, – теперь она смотрела на Тахина-Кана. – И ждал, и ждал, и ждал. И твое ожидание стало порождать сны. Последний из своего рода, ты забыл, что это такое – снить себе свою мечту? Или ты не знал? Даже тому, кто сотворил меня, сложно ответить: слишком чужда Та, что породила тебя. У нее другие пути. Были.
Эльза обернулась к брату, смежила веки, сжала губы в одну линию. И сквозь силу, будто сопротивляясь чему-то, выдавила:
– Возможно, и будут.
Индеец оживился. Он втянул ноздрями хрустальный, свежий, как рассвет на вершине холма, воздух и тихо спросил:
– Птица вернется?
Ольгерд заметил, как дернулись при этих словах Ада и Вик. Особенно Вик. Что-то с этой Птицей было не так. Он начал было бочком-бочком пробираться ближе к Светлым из Красноярска, но тут Эльза опять заговорила.
– Она
И когда Тигр, зорко следивший за тем, чтобы кто-нибудь не напророчил Ее возвращения, пал – эта часть зашевелилась. И когда Двуединый согласился разорвать кровавый завет, подаривший Иным их посмертное бытие, их Инаковость, – эта часть начала пробовать свою скорлупу на прочность. И когда Чертополох, сумеречный мох, самый разумный и осторожный из всех, насколько эти слова применимы к аспекту мироздания, понял, что пора, – эта часть начала открывать глаза.
Вспоминать прошлое. Петь о будущем. Заглядывать в тех, кто мог проложить ей путь назад – и одновременно вперед. Она была еще слаба и понимала, что как раньше больше не будет. Что Сумрак – гораздо более удачная форма, чем Тень. Что придется привыкать к новому, вспоминая старое.
И тогда она вырвала шесть перьев – по три из каждого крыла. И бросила в вас. В нас. В меня и в тебя.
Теперь сестра снова смотрела только на брата. Она дотянулась до его упрямо торчащего подбородка, провела большим пальцем по ямочке посередине. Улыбнулась.
– Теперь же я должна исполнить желания. И от того, что вы все загадаете, будет зависеть, что именно проклюнется из черно-белого яйца.
Олег снова покачнулся. Упал бы, но Ольгерд уверенно обхватил его за торс, поднырнув под руку.
– Стоять! – пробормотал он, поражаясь тяжести и какому-то могильному холоду тела, ощущаемому через комбинезон. – Мне тебя еще домой, к матери…
Один из Инквизиторов, которые вслед за красноярскими Светлыми придвинулись к центру площади, поднял было руку. Второй, покосившись, предусмотрительно ткнул его в бок локтем. Несильно, помня о травме. Впрочем, этого хватило, чтобы никто никуда более не возникал.
Внезапно заговорил Никлаус. Он и так не молчал, тихо шевеля губами и, похоже, молясь – на латыни, на греческом, на немецком, русском и прочих известных человечеству языках. Но теперь взгляд его перестал метаться между высоким пражским небом и тяжелой пражской землей. Оба предела были очевидно глухи к его мольбам. И он обратился к Эльзе: