Александр Леонидов – Кинжал без плаща (страница 4)

На кафедре психиатрии грозились зарубить его детище – массивный труд по внушаемости человека. Хоть труд и писался в рамках «критики ИХ нравов», все же познавательная часть выпирала, вопияла к небесам. Чтобы упокоить друзей и преодолеть врагов, нужны были банкеты, коньяки, охотничьи домики с запотевшей ледяной внутри «Посольской» с балычком и копченой осетринкой. А на райкомовскую зарплату не разбежишься – меньше заводской.

Кафедра психиатрии втянула 33-летнего комсорга в коррупцию. Диссертация, как древний Молох, не спрашивала – откуда дары, но требовала даров. Выгодная женитьба, хоть и способствовала карьере, но денег тесть (завтрестом нефтегазовой промышленности одной из автономных республик) не давал, наоборот – придирчиво разглядывал, как зятек КГБ-шных кровей, потомственный кат и палач, будет содержать его дочку. Родился первый ребенок – колокольчик, солнышко, Мирончик, и расходы семьи (жена работать и не думала) снова возросли.

Разрываясь, терзая себя и ближних, Мезенцов мучился какое-то время, потом нашел выход. Раз он отвечает за науку и учебные заведения, то имеет право выпустить сборник молодых авторов по научной фантастике. А раз он имеет право выпустить сборник – то имеет право решать, кого в нем из молодых и честолюбивых авторов разместить.

Друг, Алан Григорян, работал в аппарате Союза писателей и помог собрать молодежную конференцию. Он же, храбрый и беззастенчивый (через пару лет уйдет во внешнюю разведку!), собирал деньги с желающих обрести писательский статус. Отбоя от желающих не было, и ставки росли.

Алан Арменович был честен с друзьями и отдавал бывшему однокласснику Мезенцову не меньше половины хабара. Смазанная зелеными полтинниками с профилем Ильича Первого машина диссертационной защиты заработала более складно, а после выхода первого фантастического сборника тут же наметили второй. Шустрый Алан Арменович нашел перекупщиков (фантастика в 70-е годы шла очень хорошо) и сбывал им готовую книжную продукцию в полторы госцены. От Мезенцова зависело – сделать эту госцену минимальной, и он расстарался: толстенная, сверхходовая книжка стоила 80 копеек, хотя ее брали охотно даже по 3 рубля в городских магазинах – «Букинистах».

Вливаясь в «светлые ряды» цеховиков, комсорг Лордик (так тогда звали его почему-то друзья) чувствовал ледяной ком и сладковатый привкус страха, бьющие в поддых. Сколько веревочке не виться… Но обратной дороги не было.

Постепенно слащавая гниль в горле прошла, организм полностью переключился на адреналиновый режим, окреп и закалился в мире Фобоса. Но все хуже становились отношения с женой Светланой, «принцессой бензоколонок» далекой автономии, никогда не понимавшей мужа.

– Откуда у тебя снова деньги?! – зловещим, свистящим шепотом спрашивала она. – Тебя посадят, Лордик! Зачем я послушала отца, зачем я вышла за тебя?! Господи, ты же сломал мне жизнь! Ты же банальный рвач, мелкий жулик! Ты карманник из трамвая, Лордик! Долбанный комсомолец!

Если он задерживался на работе – начиналась другая песня:

– А! В сауну сходили?! Поздравляю! Кого обрюхатил там?! Вашу тренершу из спортивного отдела?! Молодец, секс-герой! Живот только втяни, а то брюхо тебя портит… Господи, как же я несчастна с тобой… Ну почему у Ляли муж археолог, почему они живут, как люди, почему именно мне досталось это животное без сердца?!

Светлана не любила труд, она была принципиальной нахлебницей – но все же советского образца. Не желая работать, она, тем не менее, согласна была довольствоваться малым, жить только на зарплату. Верхом ужаса в ее ночных кошмарах был арест проворовавщегося мужа и несмываемый позор. К тому же домашнее безделье приучило Свету к мысли об изменах мужа, о его донжуанских похождениях. Сама себя накручивая, она творчески и с фантазией, как писатели-взяткодатели на работе Лордика, варьировала тему его бесчисленных измен и издевательств над ее чувствами.

Лордик Мезенцов был несчастлив в коллегах, в семье (хотя сына Мирона все же очень любил) и в мыслях. Но он был счастлив в делах, в теневой коммерции, в друзьях. Алан Григорян и Лека (Олег) Горелов шли с ним с самого детства, от школьной парты, не бросая его, защищая, если придется. Алан любил белые атласные галстуки, которые в сочетании с черными импортными рубашками и искристыми кремпленовыми костюмами (тогда это было модно) покоряли сердца всех «мочалок» округи. Темные итальянские очки с вензелем лихим всадником сидели на его массивном армянском носу, чутком, трепещущем ноздрями, вполне годном на роль в одноименной повести Гоголя.

Алан считал Свету сукой и ненавидел ее.

Лека Горелов пошел после института в КГБ и долго заманивал туда отнекивавшегося Лордика. Лордик выпрыгнул из этой «колесницы возмездия», где громыхали когда-то его отец, мать и дед, где для Лордика имелись хорошие завязки и были открыты все пути (в пределах, ясен перец, разумного!). Лека казался полной противоположностью знойному южанину Григоряну. Истинный ариец, нордический тип – пшеничные волосы, голубые глаза, римская прямая переносица, волевой подбородок, накаченное мускулистое тело если не Геракла, то уж точно Аполлона античности. «Красив, как бог!» – ахали однокурсницы.

– Как идол! – всякий раз ревниво поправлял их Лордик.

Мезенцов в их компании являл собой средний тип. Стертый, тусклый, неопределенной внешности, как старая монета, он оказался лишенным южной страсти, горячей крови Алана, и северной статности, хладнокровной уверенности в себе Леки. Он был рыхловат, немного безлик, его трудно запоминали в лицо – некая среднестатистическая внешность, маска толпы, фоторобот обыденности. Если что и выделало Лордика – удивительная бесцветность глаз, пустых, почти как бельма. Да, у них с Лекой вроде бы один цвет радужки – голубой, но у Леки он насыщенный, васильковый, острый, а Лордик довольствовался блекло-вареным, почти белесым оттенком.

Это с неприязнью отмечали девушки. Алан подарил Лордику одни из своих итальянских солнцезащитных очков, но Лордик не мог себе позволить роскоши их носить: если свободный (хоть и вербованный разведкой) работник Союза писателей одевался как стиляга в обыденном порядке, то партиец, номенклатурный кадр Мезенцов быстро бы попал на прицел партконтроля.

Поэтому Мезенцов нашел выход в виде дымчатых очков, не совсем, но все же скрадывавших его неприятное свойство смотреть рыбьим взглядом. К тому же диссертация подпортила зрение, и без очков (хоть бы и не дымчатых) было уже не обойтись.

Тот летний дождь пришел как раз после защиты кандидатской. Документы отправились в ВАК СССР, а троица друзей – поразвлечься после пятичасового томления в институтской аудитории. Они были на машинах – Алан на «Волге» (гонорар с книги-фотоальбома «Это и есть советская жизнь»), Лека на видавшем виды «Москвиче» родителей, Лордик – на Жигулях-«копейке», недавно приобретенных на имя жены. Они могли бы считаться «золотой молодежью» 70-х, если бы не витал в воздухе столь отчетливо запах увядания молодости, если бы не уколы геморроя, вымывание залысин и ветер грустной зрелости, навеки хоронящей память шаловливого детства.

Этот летний дождь 1978 года приоткрыл завесу судьбы Лордика Мезенцова и подарил ему Таню Лузину. Если бы не дождь – может быть, все было бы иначе… Но он так же неостановимо стучал по жести и камню города, как десятилетия спустя стучит над ложем умирающего Леонарда Николаевича.

Она была моложе лет на десять. Она была стройной, с узкими бедрами, маленькой грудью, роскошными каштановыми волосами. «Мальчиковая» фигура рождала жажду близости и… мысли о латентной гомосексуальности. Дождь промочил ее платье насквозь, размазал косметику на лице, словно она долго рыдала, дождь лепил ее волосы на крутые монгольские скулы. Она шла на высоких каблуках, по мясным колбаскам дождевых червей, выползших наружу, хлюпая в их мерзкой плоти.

– Девушка! Эй, девушка! Может, прокатимся!

Конечно, писатель и агент внешней разведки Алан подал наглый голос первым. Вытащил из нагрудного кармана сиреневого пиджака сторублевку и, ухмыляясь, выставил перед собой как декларацию о намерениях.

– Дэвушка! Ты к нему не ходы, ты моя ходы! – с издевательским акцентом загомонил Лека. Оперся о капот своего «москвича», смеясь навстречу дождевым струям. У Леки с деньгами было куда хуже Григорянского, но отставать он не хотел и тоже выставил сто рублей. Мол, гуляй, холостая вольница…

Лордик со смущенным смешком поддержал инициативу. Он понимал, что за такие шутки можно полететь из райкома в два счета, но он защитил кандидатскую – бравада успеха еще распирала его. К тому же все сворачивалось в шутку, к тому же – самое главное – он был убежден, что девушка выберет (если выберет!) или жаркого Зорро или мраморного Аполлона, но уж никак не его.

Но Таня выбрала именно его. Под изумленные посвисты и подзадоривающие смешки друзей она подошла к «копейке», с достоинством вынула из ладони Лордика мокнущую деньгу и вызывающе улыбнулась:

– Куда поедем?

Лордик остолбенел. Он был горазд пошутить с корешами – но дело зашло слишком далеко. Глядя на его обалдевшую физиономию, Лека и Алан презрительно зашумели:

– Лордик, не дури! Открой даме дверцу!

– Лордик! Ты избран из лучших! Не дури!