Александр Лекомцев – Фанерный утконос (страница 13)
Другое дело – большевики. У них, в Керби, шёл пир на весь мир. Всё ясно. Село гуляло. Во всяком случае, так пожелал Рында, ведь он был автором. Но, впрочем, они и без него – сами с усами.
Конечно же, писатель-либерал, которого, всё-таки, анархисты насильно накормили, чем бог послал, умудрился практически раствориться в воздухе. Весьма удивлённые, но невозмутимые его охранники-анархисты успели выстрелить пару раз из винтовок в то место, где находился умалишённый. Но куда там. Бесовщина… произошла. Хоть стреляй, хоть не стреляй, его и след простыл.
Они тут же доложили Плотову, что больной на голову очкастый браток растворился в воздухе. Получается, что это происки, возможно, американцев или англичан, или обычные пакости нечистой силы.
На всё ими сказанное Плотову возразить было нечего. Он понимал, что всяких мерзких чудес в земном мире предостаточно и по-разному может быть. Но факт, что умалишённый человек, назвавший себя автором, каким-то образом, исчез… Идти ведь ему было некуда. Только тайга да горы. Жаль братка, но не без пользы скрылся – зверям какая-то пища будет. Им ведь тоже надо как-то кормиться. Кроме того, он начал припоминать, что где-то уже видел этого ублюдка… Впрочем, может это вовсе был не он, а подобная ему двуногая… тварь.
Но Рында, конечно же, перескочил на правах создателя литературного произведения, в село Керби. Может быть, не каждый, как следует, сыт, но выпить всегда… найдётся. И начальство хлещет самогон по избам, и кабинетам, да молодушек здешних обнимает, коим одна-то и свобода нужна не для души, а, всего лишь, похотливого тела. И здешние аборигены-негидальцы пьют, и мужики местные, и даже воины… чрезвычайного и особого назначения, то есть чоновцы, но в меру употребляют спиртное, и «зелёные» стрелки (по сути, уже «красные»). Почему «уже»? Да потому, что, как раз, «зелёные», в основе-то своей, то есть большей частью вышли из… анархистов. Как бы, одумались и резко осознали, что истина за большевиками.
Так вот они и оставались на первых порах своего добровольного, можно сказать, плена или окончательного перехода на сторону красных, во многом, «зелёными». С некоторыми раздумьями и сомнениями, но переходили на сторону… большевиков. Впрочем, не так и много таковых было.
Но самые завзятые товарищи, почти с детских лет вступившие в партию большевиков, чувствовали себя везде и всюду королями, какими-то, особенными, людьми, идейными… справедливыми. Они даже сморкались и чихали, как-то, по-особому… идейно. Что уж там говорить, пропаганда тех времен, имелась в данном направлении в России мощная. Ничуть не слабее нынешней рекламы, процветающей, наглой, навязчивой, зачастую, бесцеремонной.
Рында не просто писал судорожно и быстро, но ведь и присутствовал на месте событий. Даже и участником являлся всего происходящего. А как же иначе-то, он же – творец. Может быть, и будущий лауреат заметной премии.
Один, такой вот, бравый боец-большевик и сидел на завалинке с винтовкой. Он папироску покуривал и тихонько (но ответственно) из горла литровой бутылки самогон попивал. А женщина, уже пьяненькая, так к нему и ластилась и даже норовила руками в штаны залезть. Но он с ухмылкой и прищуром (видать, вождю мирового пролетариата подражал тщательно) говорил ей:
– Нам, чоновцам, красным войскам чрезвычайного и особого назначения никак нельзя отвлекаться от возможных нападений на нас анархистской гидры. Мы такие вот, принципиальные, ленинцы. Один человек семерых берёт на себя, как медведь. Так что, погоди, Палаша, ласки несвоевременные устраивать.
– Да я же, как лучше хотела, для нас обоих.
– Оно понятно, но лучше выпей малость. Для будущей радости и свободы от всякой эсеровщины и анархии. А средь бела дня не очень хорошо миловаться. Хоть я тоже начальник, но надо мной имеются тоже командиры.
Но за ними присматривал Рында. Он, разумеется, сам решил, кому тут жить, а кому умирать. Чем больше будет убито в приключенческом романе россиян, тем лучше. Такое непременно станут читать люди с некоторым либеральным уклоном. Их в России не так уж мало. Но либерал либералу – рознь, не все одинаковые. Во всяком случае, на иной грядке и репы, и сорняков хватает.
Как раз, тут с Рындой и не поспоришь. Немало у нас таких, которые стараются, даже не задумываясь, сказать: «У них там, за бугром, всё здорово. А вот у нас…». По устойчивому мнению Роберта Борисовича, правильно говорят.
Сейчас Рында понимал, что создаёт бессмертное творение не только для узкого круга особенных людей всего мира, но и для третьесортных. Пусть, наконец-то, осознают, кто они. А когда сообразят, что они, по сути, ничто, то успокоятся и воспримут истинную демократию основательно. А рында – писатель-реалист, потому и пишет… Не всё же тут одиозным писарчукам, господам мужского и женского пола. Он ведь, славный Боб, может такое сотворить, что… куда там им до него. В общем, он себя ещё всем и всяко покажет.
Роберт Борисович внезапно прекратил мыслить и внутри себя рассуждать. Он не только следил за происходящими событиями и разговорами, но и был создателем всего этого. Так ему виделось, так ему казалось. Но, может быть, кто-то великий и всесильный просто заставлял автора только наблюдать, смотреть на всё то, что происходит, и делать определённые выводы? Нет уж, увольте. Он сам всё это «нарисует» и решит, как и какую под давними событиями подвести черту.
– Так ведь всё село пьяное, как взбесилось, – сказала чоновцу не совсем трезвая женщина. – Уже победу празднуют. Окромя того ведь, товарищ Гран
– Я-то, завсегда. Партия большевистская прикажет, так я и на кошке поженюсь, а не то, что на тебе, Палашка. Но ты вот должна по-государственному осознавать и понимать, что и сближение разных полов – не хухры-мухры. Дело тут замешано… государственное тоже и общественное. Глупая ты баба. Видать, и Пушкина с Марксом не читала. А вот они… ленинцы… настоящие! Однако, приобнять тебя малость могу, потому как…
Но договорить и приласкать Палашу он не успел. Среди бела дня из густых кустов вылетела финка и вошла чоновцу прямо в левый бок. У него, чтобы и ойкнуть, не нашлось времени. Завалился набок, выронив винтовку из рук.
Женщина ретиво вскочила с места и хотела, уж было, закричать, но увидела вышедшего к ней навстречу крепкого анархиста, в бушлате и бескозырке, обвешанного гранатами и с пулемётной лентой через плечо. Он сказал:
– Это был пламенный привет красным псам от ещё некоторых уцелевших матросов из Кронштадта! А ты, Палашка, любовь разводишь с красными кобелями. Не хорошо это. Твой мужик, Максим, истинный друг свободы, в борьбе с японскими интервентами погиб. Он и америкосам массаж лица делал винтовочным прикладом. А ты вот… Но живи, сука, если хочешь, потому что дитё у вас малое имеется. Знаю.
– Так оно, и жить ведь, Константин, как-то, и нам, бабам, надо. Не с мёртвыми же. Дак, ведь и большевики, они ведь тоже за свободу.
– Они воюют за собственную свободу, притом, частенько… чужими руками. Они уже и посты все начальственные меж собой разделили. Впрочем, некогда тут разговоры разговаривать. Беги-ка отсюда, красная подстилка! Ко мне вот, слева по курсу, целая компания пьяная сюда шагает с наганами.
Как же хорошо и чётко виделось из кустов Рынде всё это. Он от удовольствия по той причине, что такой гениальный, собственной слюной захлёбывался.
Палаша, не раздумывая, бросилась бежать. Двое из красноармейцев уже подошли к холодному телу командира Гран
– Ну, палач балтийский, отгулял ты своё! Мы даже и в плен тебя возьмём, Костик, и шкуру, определённо, с живого сдерём. На том свете будешь помнить, что товарища Гран
Они обступили анархиста кольцом, а тот, улыбнувшись, разжал руки, и гранаты упали им под ноги. Константин сообщил им просто и даже с издевательской улыбкой:
– И это тоже пламенный и ласковый привет из Кронштадта!
Раздался мощный взрыв, потому как сдетонировала и часть гранат, висевших на поясе у матроса. Даже до Рынды долетела горсть осколков. Благо, что не зацепило. Хотя, кто знает, может быть, это уж и не такое благо.
Вдохновлённый своим текущим творческим успехом, Рында вальяжной походкой продвигался по селу и даже напевал энергично и бодро: «Не стоит прогибаться под изменчивый мир, пусть лучше он прогнётся под нас!». Если бы на его пути встретился учитель словесности, то, разумеется, он бы просто и популярно объяснил, что по элементарным нормам русской языка можно «прогибаться не под кого-то», а «перед кем-то». Да и любой друг стоит не «двух», а понятно – «двоих».
Но ведь подобные «штучки» – достояние не только минувших времён. Маразм и сегодня не только процветает, но и крепчает. Идёт в массы и там становится нормой, а потом и… законом. Страшно, жестоко и дико, когда спешно и неумело кучкой недоумков редактируются словари… под «кого-то».