Александр Лебеденко – Шелестят паруса кораблей (страница 37)
Оба замолчали. Потом Головнин продолжал медленно и тихо:
— Вернувшись из второго похода, я все писал. Исписал горы бумаги. В адмиралтействе смотрели на меня и уважительно, и снисходительно. Дескать, чего в нем больше — морехода или писателя? Не думай, я не был наивен. Но опускать руки я не собирался и не собираюсь.
— Завидую твоей настойчивости.
— Да, тихая упорная настойчивость это не в твоем стиле. И тем не менее... Я вспоминаю твою борьбу за мое освобождение, твои три тысячи верст по льдам и сугробам на собачьих упряжках, верхом на некованых оленях...
— Ты хочешь сказать, что мне и здесь...
— Совершенно верно, мой друг! В нашем положении не остается выбора. Либо опуститься в тину, либо бороться... Нам есть за что бороться. Я засыпаю, просыпаюсь и все вижу перед собой освещенное восходом море и бесконечный строй фрегатов, корветов и линейных кораблей. И русский флаг!
— Иногда ты становишься поэтом.
— Заражаюсь от пылкого итальянца.
— Нам надо работать всегда вместе.
— Но ведь мы и так рядом.
— Рядом, мой друг, плечом к плечу!
— А как настроение в твоем экипаже?
— Два полюса, — после раздумья ответил Рикорд. — Застой втянул многих. Пьют, играют, бездельничают. Этих, пожалуй, большинство... Другие живут нервами. Возмущаются. Некоторые уходят с флота. А впрочем, судить не берусь. Еще мало знаю.
— Рекомендую подбирать людей не спеша.
— Вот ты говоришь — не спеша. Я согласен. Но молодежь... Она нетерпелива... Будет ли она выжидать?..
— Поспешность всегда вредна. Но почему ты так говоришь?
— Я пока не хотел говорить. Все это еще... — Рикорд развел руками.
— Генералы, вы закончили свой совет? — ворвались в кабинет жёны. — Пора за стол!
— Необычный случай, Василий Михайлович, жены закончили дела раньше нас!
— Положим, мы еще не кончили. После обеда вы пойдете курить, а мы продолжим.
— Видишь, Петр Иванович, даже дамы считают необходимым делать все во благовремении.
НАВОДНЕНИЕ
С вечера и всю ночь дуло порывами. Было слышно, как на Неве бурлили волны, перехлестывая брызгами и пеной через парапет. На мостовых уже стояли лужи. Ветер придавал им вид неспокойный и необычный.
Утром Евдокия Степановна, как всегда деятельная, старалась не шуметь. Она успела осторожно заглянуть в кабинет и, увидев, что муж углубился в бумаги, решила его не беспокоить: из адмиралтейства курьеров не было, можно было надеяться, что в такую погоду Василий Михайлович задержится дома.
Но ее надеждам не суждено было исполниться. Еще до утреннего чая к ней торопливо вбежала горничная и тревожным шепотом сообщила:
— Барыня, вода!
— Какая вода?
— По двору все залило. Дрова из подвалов вынесло...
— Что ты мелешь? — рассердилась Евдокия Степановна. — Как это дрова вынесло?
— А вы в окошко выгляните.
Евдокия Степановна отдернула тяжелую занавеску, выглянула на двор и, забыв, что еще в пеньюаре, вбежала в кабинет:
— Василий Михайлович! Ты видел? — Но тут же осеклась.
Головнин стоял у окошка и смотрел на улицу.
— Дуня, детей надо наверх! А где Феопемпт? Конечно, у Завалишина. Пусть кучер скачет, пока есть возможность, в адмиралтейство. Надо вызвать шлюпку.
— Василий Михайлович, что же это делается?
— Наводнение. Это такое бедствие!.. Корабли, недостроенные корпуса, лодки, все может унести в море!
Вода во дворе поднималась все выше, подбираясь к окнам. Ветер порывами хлестал в стекла. Прислуга и денщик Григорьев поспешно, кое-как хватая, несли вещи наверх. Сам Головнин в библиотеке освобождал от книг нижние полки. Забыли о завтраке, о чае. Наверху истошно плакал ребенок.
Григорьев успел немного успокоиться, и голос его раздавался увереннее. Он велел горничным одежду носить на чердак, а мелкие вещи класть на столы, шкапы и даже на верх печей. Так дело пошло скорее.
К Головнину пришли какие-то матросы. Подвернув брюки, они побрели обратно по колено в воде. За ними пришли другие. Что-то докладывали и уходили. Наконец с трудом вошла во двор адмиралтейская шлюпка, и Василий Михайлович надел шинель и высокие сапоги.
Евдокия Степановна не удерживала мужа. Она понимала, что он всем сердцем там, где подвергаются опасности плоды его трудов.
— Я пришлю вам лодку и людей, — сказал он, целуя жену. — Будь мужественна!
— О себе сообщай, — взмолилась она.
— Хорошо, хорошо! Не век же это будет продолжаться.
Головнин вышел, плотно прикрыв за собой дверь. Растерянная Евдокия Степановна осталась в передней. Судьба мужа не зависела от ее забот. Мысли ее обратились к брату Феопемпту, который после возвращения из плавания снова жил с ними. Она вспомнила, что он собирался к жившему поблизости, тоже только что вернувшемуся из двухлетнего похода лейтенанту Завалишину.
— Григорьев, — позвала она. — Надо послать вестового к Завалишину. Там ли Феопемпт? Да поскорее, пожалуйста.
Через полчаса вестовой вернулся.
— Думал, не вернусь, — докладывал он. — Такое на улице!..
— Ладно... Расскажешь. А где брат?
— Их нет. Они ушли в адмиралтейство.
— Как ушли? По воде? Пешком?
— Так точно.
Евдокия Степановна только развела руками. Но и в собственном доме дел было тьма. Она носилась по лестницам, спасала платье, обувь, посуду, эти тысячи мелочей, составляющих хозяйство, незаметных в обычное время и неудобных, ломких, бьющихся в часы переполоха. И только после полудня, когда стало ясно, что подъем воды на Неве прекратился, пришла в себя.
И тут мысли ее вновь обратились к мужу.
— Григорьев, лодка у нас есть?
— Так точно. Генерал прислали.
— И гребцы есть?
— А как же.
— Ты останешься дома, а я поеду.
— Куда вы поедете?
— В адмиралтейство. Не могу я так. Собери пакет с едой. Бутылку с кофе.
Григорьев стоял истуканом и только смотрел на барыню.
— Скорей же, пожалуйста!
— Никуды вы не поедете. Да если я вас отпущу, генерал... не знаю, что со мной сделает.
Евдокия Степановна прикрикнула:
— Делай, что приказано!