Александр Лебеденко – Шелестят паруса кораблей (страница 14)
Шли дни. Позади оставались десятки верст. Живописная страна открывалась глазам пленников. Журчали падающие со скал ручейки. Качали вершинами тревожимые морскими ветрами кривые японские сосны.
Деревушки японских рыбаков принимали путников под кровлю бамбуковых хижин. Женщины и старики с разрешения охраны поили русских горьким чаем и угощали рисом. День ото дня сопровождавшие пленников люди, в том числе и конвоиры, делались снисходительнее. Путы становились мягче, и количество их значительно уменьшилось. Но оставалась мучительная усталость, а для Головнина еще и муки самообвинений. Терпеливый, внутренне собранный, он подавал пример выдержки и Муру, и Хлебникову, и даже силачам матросам. На привалах он старался поддержать в товарищах по плену дух мужества и надежды.
Немного говоривший по-русски конвоир Гонзо сообщил Головнину, что ведут их в город Хакодате. Там с русских снимут веревки, будут содержать очень хорошо.
Открытое лицо, улыбающиеся глаза молодого японца внушали доверие. Но как же быть с окровавленными узлами тонких, режущих пут, с этим варварским обычаем вязать человека так, что он не может даже есть и вынужден принимать пищу из рук конвоира?
Гонзо уверял, что это чисто японский обычай. Вяжут чиновников, заподозренных в проступках, вяжут наказанных за леность и проказы школьников, провинившихся солдат и матросов.
Число чиновников, сопровождающих пленников, все увеличивалось. К ним присоединился представитель местного князя — важного самурая. Особый воин носил перед ним копье с лошадиным хвостом, и все встречные низко склонялись перед этим знаком власти.
В городе Хакодате русских встретили с любопытством и без всякой враждебности. На улицах толпились нарядно и пестро одетые жители. Мальчишки шумно сопровождали пленников по всему пути до небольшого пустыря, окруженного высокой деревянной стеной.
А когда русских ввели во двор, открылся предназначенный для них низкий, невзрачный сарай. Деревянные стены, земляной пол, заклеенные бумагой тюремные оконца с железными решетками.
Но это было еще не все. Внутри сарая стояли тесные клетки. В этих клетках, подобно животным, и предстояло жить русским пленникам.
В тот же день Головнина посетил японский чиновник, а на другой день его повели к начальнику города. Потянулись бесконечные вопросы.
Спрашивали обо всем, начиная от имени и полного перечня близких и дальних родственников. Японцев интересовали самые, казалось бы, посторонние вещи. Они словно задались целью изучить русские нравы, обычаи, чины и одежду властей, прически, чинопочитание в обществе и так далее — без конца. Выказывался интерес и к размерам Российской империи, к столице, армии и флоту, к богатству страны.
Но вскоре Головнину стало ясно, что в центре всего стоит вопрос о причинах нападения «Юноны» на японские берега. Видимо, инцидент произвел на японские власти неизгладимое впечатление. Прошло уже пять лет, а японское правительство переживало этот случай и как национальное оскорбление, и как предостережение на будущие времена.
Головнин неизменно и последовательно объяснял, что поступок лейтенанта Хвостова был осужден русскими властями, что «Юнона» принадлежала Российско-Американской компании и не входила в списки флота империи. Но как звучало все это в передаче переводчика, трудно было представить.
Допросы продолжались мучительно долго, и чем чаще и придирчивее возвращались японские чиновники к этой щекотливой теме, тем меньше было надежд на то, что Головнину и его товарищам удастся убедить японцев в мирных намерениях «Дианы».
Отношение охраны несколько раз менялось то в лучшую, то в худшую сторону. Иные из тюремщиков, стремясь вселить в пленников надежду, говорили об освобождении. Но власти, от которых зависело такое решение, были далеко. Чтобы проехать от Хакодате до столицы, нужно было около двадцати дней. При свойственном японским чиновникам стремлении к точности, боязни ошибиться, паническом страхе перед высшей властью надеяться на скорое решение дела было бы величайшей наивностью.
Головнин и его друзья сознавали это. Такие мысли не радовали — каждый день был испытанием. И порой русские, в особенности матросы, впадали в совершенное уныние. Угнетало еще и полное неведение о судьбе «Дианы» и ее экипажа.
Двадцать пятого августа к клетке Головнина подошел начальник Отахи Коска со свитой. Слуги разостлали свежие циновки. Видимо, предстояло что-то необычайное. И действительно, с величайшим изумлением Головнин увидел свой сундук из капитанской каюты. Сундук поставили на циновки, а рядом разместили чемоданы Мура, Хлебникова и еще какие-то, видимо матросские, узлы.
Начальник долго расспрашивал Головнина, какие кому из пленных принадлежат вещи. Его интересовали отдельные, даже мелкие предметы, их назначение и ценность.
Головнин отвечал односложно, думая совсем о другом. Как могло все это попасть сюда? Неужели «Диана» захвачена японцами и разграблена? И какая же участь постигла экипаж и Рикорда?
Наконец начальник Отахи Коска сказал, что эти вещи русские моряки сами свезли на берег, оставив письменную просьбу передать их владельцам.
Как будто камень упал с плеч Головнина.
Допрос окончился. Вещи были унесены.
Потянулись долгие дни и недели тяжкой неволи. Вновь и вновь вызывали пленников к начальству, задавали множество вопросов, и по-прежнему в центре были вопросы, касавшиеся Хвостова и Резанова. Добивались: не был ли кто-либо из экипажа «Дианы» на корабле «Юнона», не участвовал ли в обстреле японских берегов?
На одном из допросов главный японский начальник вынул из-за пазухи бумагу, положил ее перед русскими.
В глаза бросились дата и подписи:
«Июля 11 дня 1811 года. Жизнью преданный Петр Рикорд, жизнью преданный Илья Рудаков...»
Текст нельзя было прочитать, мешали слезы. Мур упал на колени, прижимая письмо к лицу...
Взяв себя в руки, Василий Михайлович внимательно слово за словом дважды прочел письмо. «Диана» цела. О пленении русских моряков узнают в России. Примут меры. Но как это все далеко и ненадежно...
Японцы потребовали перевести письмо. Нечего было и думать перевести дословно. Невозможно было сознаться в слабости шлюпа, равно как и в том, что «Диана» пошла в Охотск за помощью. Потребовался час, чтобы «перевести» письмо.
Японцы вновь стали добиваться — зачем пришла «Диана» к японским берегам? Беседа была пересыпана вопросами о Петербурге, об Англии, о Дании. Спрашивали, какие суда строит Россия, какие войска и крепости имеются у берегов Сибири.
Русским стали выдавать сахар к чаю, фрукты и сагу. Устроили что-то вроде ванны, выдали по смене белья.
В особенности проявлял к русским внимание один японец, у которого пропал без вести брат.
Тридцать первого августа переводчик передал Муру официальное письмо лейтенанта Хвостова старшине прибрежного японского селения. Прочитав письмо, Мур даже рассмеялся, — все это показалось ему шуткой. Но, взглянув на Головнина, он прикусил язык.
Документом за печатью командира корабля «Юнона» лейтенант Хвостов жалует старшине японского селения серебряную медаль на Владимирской ленте в знак принятия японских поселений в российское подданство.
Официальный документ с подписью и печатью!
Чего же стоили в глазах японцев все словесные утверждения Головнина и его спутников, что русские и не помышляли о насильственном захвате каких-либо японских поселений? Естественно, что приход «Дианы» японцы связывали с действиями «Юноны».
Японцы слушали объяснения Головнина внимательно, кивали в знак согласия головой: «Да, да. Так, так». И при этом смеялись. Ясно было, что они не верят словам Головнина. Слова словами, а бумажка — это что? На бумажке все в порядке — и подписи и печать. А медаль на орденской ленте откуда? И может ли фрегат принадлежать купеческой компании? И еще десятки вопросов.
Но и это было далеко не все. Четвертого сентября русские моряки оказались на дворе градоначальника все вместе, и тогда открылась ужасная тайна. Оказалось, что переводчик Алексей заявил, что камчатский исправник Ломакин поручил ему «высмотреть» японские селения и крепости. А когда японцы спросили Алексея, зачем это понадобилось исправнику, тот сказал, что через год должны прийти из Петропавловска семь судов за тем же, что и «Юнона» лейтенанта Хвостова.
Эта чудовищная выдумка растерявшегося и перепуганного Алексея показалась японцам правдой. Как будто все подтверждало ее: и выстрелы «Юноны», и документ, подписанный Хвостовым. И теперь японский начальник допрашивал Алексея отдельно от русских офицеров. Потянулись дни кошмарных предчувствий ожидания самого худшего.
ТРИ ТЫСЯЧИ ВЕРСТ ВЕРХОМ
— Сознаете ли вы, на какой риск пускаетесь? Какую задачу ставите перед собой? Три тысячи верст! Это пять раз от Петербурга до Москвы. И не по дорогам, а по тропам, по обрывам, обледенелым косогорам.
Рикорд выслушивал эти увещевания не в первый раз и теперь смотрел на капитана второго ранга Миницкого как на врага.
Разве дано этому капитану, владыке дальневосточных захолустий, где до бога высоко, а до царя далеко, понять всю силу дружбы и неистребимого веления долга!
— Если вы не дадите мне лошадей и провожатых хотя бы за мой счет, я пойду пешком!