Александр Лайк – Закат империй (страница 45)

Мальчик яростно посмотрел на него.

— Я уже сказал!

— А теперь клянись, — тихо сказал Альрихт.

— Я не возьму тебя, — бледнея от злости, сказал властитель пределов.

— Клянись!

Мальчик стиснул зубы. Потом медленно, нехотя кивнул.

Беззвучная судорога разорвала мир пополам и снова швырнула половинки друг к другу.

— А я клянусь, что господство твое в следующем мире будет незыблемым. Я, великий бог-создатель, сотворю несчетное множество пределов для людей, и все отдам под твою власть.

Мальчик удовлетворенно склонил голову.

— Отдай мне этих, — мягко сказал он.

— Шестьдесят, — возразил Альрихт.

— Всех! Зачем они тебе?

— Некоторые из них мне нужны!

— Кто они и сколько их?

Альрихт посчитал.

— Ты говоришь, что всего их семьдесят три? — переспросил он. Можешь забрать шестьдесят шесть. Мне нужны семеро.

— Не дразни меня, — предупредил мальчик. — Всех!

— Мы уже клялись друг другу, — сказал Альрихт. — Возьми шестьдесят шесть, прошу!

— Эту цифру ты еще запомнишь, — до ужаса спокойным голосом сказал мальчик. — Тебе шестерки будут в страшных снах мерещиться.

— Я обещал тебе шестьдесят!

— А я, соглашаясь, говорил обо всех!

— Но они нужны мне!

Мальчик пронзительно посмотрел на него.

— Эти? — он взмахнул рукой.

И семь серых теней возникли из ничего, собрались плотной кучкой между мальчишкой и гроссмейстером.

Нерваль, согбенный, с лицом, полным унылой обреченности, жующий бесплотную нижнюю губу. Вельстрем, топчущийся на месте, беспокойно и тревожно оглядывающийся. Угрюмый Тузимир, смотрящий на Альрихта с неторопливой и обстоятельной ненавистью. Надменно поджавший губы Клеген. Аристократически брезгливый Миштект. Номатэ, с живым интересом оценивающий обстановку. И спокойный, немного мрачный Шаддам.

— Эти, — с трудом размыкая губы, выдохнул Альрихт.

— Хорошо, — сказал мальчик. — Они стоят спора. Оставь себе одного.

— Одного? — с ужасом повторил Альрихт.

— Вот сейчас ты подошел опасно близко к пределу, — сказал мальчик. Смертельно близко. Выбирай одного, пока я не передумал.

Альрихт стиснул зубы и медленно протянул руку к Номатэ.

— Остальные мои, — сказал мальчик; и шесть скорбных теней вереницей двинулись к центру Круга. Они молчали, пока шли. И так же молча ушли в никуда, за самый последний из Пределов.

— Ты выполнил условия договора, — сказал мальчик, направляясь следом. — Выполню и я. Прощай. Точнее, до встречи там! — он показал куда-то далеко, за самый-самый край мира.

Уже шагнув в Круг, он остановился и вернулся. Быстро и легко подошел к Морене.

— Сотвори яблоко, — жалобно попросил он.

Серый, как островитянин, Морена послушно вынул из воздуха душистое и румяное сенейское яблоко и протянул мальчишке. Тот с аппетитом впился в мякоть зубами и даже зажмурился от восторга.

— Спасибо, — сказал он искренне. — Спасибо. Возьми и ты у меня подарок. В благодарность за это.

Он ткнул пальцем в яблоко и ушел в Круг, смачно жуя на ходу.

— Какой подарок? — ошеломленно спросил Морена.

Мальчишка обернулся и засмеялся.

— Себя, Ирчи Морена, человек с лицом древних, — он указал на пол, где у границы Круга было едва заметное белесое меловое пятно.

А в следующий миг повелитель пределов исчез.

Трое посмотрели друг на друга.

— Я думал, я умру, — сказал Альрихт и сел на пол.

— Ты молодец, — серьезно сказал Клосс и обнял оглушенного Морену за плечи. — Плюнь, Ирчи. Это, — он кивнул на пятно, — уже ничего не значит.

— Я ошибся, — грустно сказал Альрихт. — Их было восемь. Я совсем забыл про Мегиша.

— И это уже все равно.

— Какой же я дурак! — вдруг крикнул Морена.

— Вот это, говорят, неизлечимо, но с Рассветом и это пройдет.

Альрихт сунул руку в карман, вытащил оттуда клочок бумаги и некоторое время тупо смотрел на него.

— Давай червонец, — наконец сказал он Морене.

6

Капитан Уртханг оглядывал собственный лагерь, как поле битвы. С вершины холма. Оглядывал и негромко ругался. Если бы это было настоящим полем битвы, Уртханг никогда не выбрал бы этот холм для рекогносцировки. С него было плохо видно.

И к тому же он находился в центре лагеря. Поэтому, чтобы оглядеть весь лагерь, приходилось вертеться, как девка на выданье.

И еще мешал шатер. Личный шатер Ника, у которого раньше развевалось знамя Конфедерации, а теперь сверкал штандарт Вечного Отряда. Личный шатер, которого у Ника никогда не было.

Шатер Ник придумал сам, а еще точнее — не придумал, а вычитал из какой-то полузабытой книги. «Стратегикон» Абсерида, кажется. Выдумка была настолько идиотской, наивной и заплесневелой от древности, что даже могла сработать.

Ник ходил вокруг шатра и регулярно в него удалялся. Туда же и столь же регулярно заходили лейтенанты и вестовые. Там капитан исчезал на заходе солнца, а на восходе оттуда появлялся, сонный и недовольный. И вообще шатер был большой и красивый.

В центре шатра была дыра, а в дыре были ступеньки. Дыра колодцем уходила вниз, а ступеньки сделали из того, что внешне когда-то очень напоминало большой штабной стол, несколько стульев и походное ложе. Все это внесли в шатер, уже понимая, что несут будущие ступеньки. Достаточно глубоко внизу колодец превращался в горизонтальный ход, а может, и лаз, который выводил прямо в старенькую латаную палатку. Любимую палатку Ника Уртханга.

Вынутую из колодца землю складывали под стенки большого шатра изнутри, закрепляя фашинами. Шатер постепенно превратился в полупогреб, и внутри в нем оставалось совсем не так много места, как могло показаться снаружи.

Ник позволил себе только одно отступление от древней стратегемы. В дальнем углу шатра была отрыта еще одна очень полезная глубокая дыра — на два очка.

Зато теперь лейтенанты и вестовые ходили в командирский шатер охотно и не пропускали очередь. После обеда частенько возникало импровизированное совещание всех — или по крайней мере, большинства — старших офицеров. Правда, одни проводили там (очевидно, над картами и планами) весьма значительное время, а другие забегали на минутку — получить два-три указания; но это только прибавляло убедительности. Еще прекрасно выглядел тот скромный факт, что многие шли в шатер с бумагами в руках. И никто никогда не вынес ни одного секретного документа наружу.

Был у шатра и недостаток. После крупных заседаний (особенно после попытки приготовить на ужин болотного хряконоса с черемшой) исторически сложилось так, что навалили во все четыре угла, не в силах дождаться своего выступления. Теперь, входя к командиру, следовало внимательно смотреть под ноги, чтоб не поскользнуться, а еще из-за нетерпеливых докладчиков от шатра пошла воньца.

Ник регулярно зверел и посылал засранцев чистить углы. Но все равно после каждого крупного совещания появлялись новые трофеи.

Зато бойцы отряда страшно гордились своим командирским шатром. Он прочно вошел в лексикон, так что любой, собирающийся погадить, так честно и говорил: вызвали на совещание. Или просто: командир зовет. Внутренняя потребность пойти на зов командира бывала у всех, и часто, а в шатер пускали далеко не всех, поэтому в отряде — небывалое дело! — спорили за очередь быть дневальным. Дневальный имел святое право на личный доклад капитану.

Еще у отряда наконец-то появилась военная тайна, которую надлежало блюсти и хранить до последней капли чего угодно. Тайна вызывала искреннее уважение и горячую любовь. Неожиданные приступы патриотизма возникали в самых непредвиденных местах и ситуациях. Ветераны с двадцатилетней выслугой, усталые, расслабленные и пьяные, вдруг вставали в кабаках с песней «Никто не струсит, если командир прикажет», и строевым шагом выходили во двор, продолжая горланить «Никто не дрогнет, если наступать». Обычную казенную любовь к родине в отряде Уртханга заменило личное, очень интимное чувство, хотя и со специфическим оттенком.