Александр Лайк – Закат империй (страница 29)
— Это я понимаю, — улыбнулся учитель.
— Он скоро заметил меня, подозвал, и дальше мы побежали вдвоем. Я смотрел на него и поражался, как, наверное… Не знаю. Не могу даже сравнение подобрать. Больше всего на свете в этот миг я боялся, что Тори обернется ко мне и обратит внимание на мои вытаращенные глаза. Видишь ли, учитель, все, что он делал, было явно подчинено какой-то высшей цели, он делал все обдуманно, последовательно, логично — и, с моей точки зрения, совершенно бессмысленно, даже ненормально. Он забежал в какой-то тихий переулок, осмотрелся, выбил дверь в одном из домов, разыскал внутри двух молодых женщин и обеих изнасиловал. Учитель, я видел людей, которые подогревают себя перед штурмом вином, а потом еще пьянеют от крови, и тогда их начинает разбирать похоть. Тори вел себя совсем не так, скорее это напоминало… прости за сравнение, собаку, которая твердо знает, что на этот столбик надлежит пописать, дабы пометить свою территорию. Но ведь у наемного солдата нет и не может быть своей территории, тем более, в городе, захваченном для другого! Я перестал понимать его действия. Я понимал тем меньше, чем более — со своей точки зрения — осмысленно он действовал.
— Так часто бывает, — с мягкой улыбкой сказал учитель.
— Теперь я уже не очень удивляюсь, когда вижу подобное, — сказал Меррен. — Часто мне даже удается разгадать мысли другого по его поступкам. Но тогда… о, тогда я сильно удивлялся! Потом он вернулся в центр города, где на центральной площади как раз завершалось сражение. Последние защитники пытались защитить баррикады, наспех сваленные у входа в радиальные улочки, а в храме Эртайса собрались женщины и дети, и молились, прося помощи у неба. Тори собрал нескольких человек из своего отряда и пробил брешь в самой хлипкой баррикаде. Туда стали врываться другие атакующие, а он подбежал к самым дверям храма, закрыл их — одной рукой, ведь в другой у него был меч, и его атаковали со всех сторон! Потом схватил факел, укрепленный у входа, зажег его у ближайшего костра и забросил на галерею второго яруса. По его приказу несколько солдат подожгли храм со всех сторон. Обезумевшие от ужаса и ярости защитники оставили свои никчемные укрепления и бросились к дверям, пытаясь открыть их, чтобы выпустить своих родных, но Тори не подпускал их к двери и продержался на паперти в одиночку несколько минут, а затем хлынувшие на площадь солдаты империи перебили почти всех. И тут же начался маленький скандал, потому что другие офицеры наемников — да и регулярных отрядов — требовали немедленно погасить пожар. В нем-де сгорит то, что надлежит разграбить и поделить. Но Томори был непреклонен. «Имейте уважение к богам», — сказал он. — «Золото не горит, а разделить вы успеете и остывшие слитки.» Его не поняли. Но послушались. Послушались потому, что он говорил так убежденно, будто точно знал, как надлежит действовать. Увидев, что пламя уже разбушевалось и погасить пожар никому не удастся, Тори решительно ушел с площади. За пару минут до того, как обрушился главный купол. И снова я последовал за ним.
Меррен перевел дух и отхлебнул вина.
— Не увлекайся, — напомнил учитель.
— Теперь он вошел в Пантеон. Пантеон уже пережил первую волну грабежей, теперь внутри храма было пусто и мусорно. Тори остановился в середине алтарного круга, огляделся, нашел статую Аркентайна-защитника и опрокинул ее, точнее, столкнул с пьедестала. Потом прошелся по кругу, дошел до алтаря Эдели, поклонился статуе, и точно так же сосредоточенно и деловито, как и во всем остальном, испражнился на алтарь. И я сбежал, учитель. Сам не знаю, почему. Наверное, испугался того, что сейчас разверзнутся небеса и боги сойдут судить и карать безумца… не знаю! До самого вечера я Томори больше не видел, он занимался чем-то насущным с другими офицерами, а мне пришлось вернуться к своему отряду. Уже на закате я неожиданно столкнулся с ним у городских ворот. Он гнал перед собой двоих — хорошо одетого юношу с воспаленными пустыми глазницами и чудовищно изувеченного воина. У воина были отсечены руки до плеч и обе ступни, так что ему приходилось ползти на коленях. Тори вывел обоих за ворота и отпустил. На прощанье он сказал: «Ты, мальчик, возвращайся. Я буду тебя ждать — если не здесь, то в другом месте мы непременно встретимся. А ты, потерявший имя, не возвращайся никогда, даже если выживешь. И ты, мальчик, не помогай ему. Пусть его изгрызут гиены нынче же ночью.» Тут я не выдержал и спросил его, зачем он делал все это — все, начиная с самого утра. Тори засмеялся, сел на каменную скамеечку у ворот, усадил меня рядом и сказал:
«Ничто не должно стоять на дороге победителя. Это дурная примета, Даш. Только воин с мечом в руках может стоять на пути воина. И уж тем более нельзя позволять никому и ничему тявкать на тебя из-за угла. Если позволить такому происходить безнаказанно, однажды тебя ждет кинжал в спину — и ты сам будешь в этом виноват. Вот почему я убивал даже собак и коз; ты должен запомнить это, Даш, и поступать точно так же, если, конечно, хочешь выжить и побеждать.
Я утешил женщин, оставшихся без мужей. Я дал им новых детей взамен погибших, чтобы их род не угас. Нехорошо лишать землю жизни и ничего не давать взамен, Даш. Только тот может убивать с чистым сердцем, кто вслед за смертью сеет жизнь. Я щедро отдал им свое семя, семя победителя, чтобы город восстал из руин прекрасней и мощнее, чем прежде. И еще я сделал так, что много лет спустя — когда мой сын придет грабить этот город — ему навстречу сможет выйти воин и сказать: я брат твой, решим же дело миром. Вот почему я был в доме женщин.
Там, на площади, те из наших, кто помоложе, были готовы поднять меч на слабых. Нехорошо убивать священников, особенно в храме. Их кровь отягчает мечи и может даже стать проклятием для убийцы. Не годится воину вытаскивать женщин из святилища за волосы или отрывать от матери ребенка. Они искали защиты и спасения у неба — я отпустил их в небо. Если их молитвам внимали там, наверху, то великую честь им окажут ныне на Эртайсовых небесах. И никто не осквернит теперь плоти невинных, никто не украдет освященный сосуд из притвора. А слитки золота — только слитки золота, и пусть руки мастеров снова вдохнут в них жизнь. Лучше с чистым огнем и легким дымом уйти к богам, чем быть втоптанным в грязь на земле. Вот почему я поджег храм.»
«А эти двое — кто они?» — спросил я.
«Начальник храмовой стражи и придворный певец», — ответил Тори. «Один из певцов, точнее, потому что певцов во дворце было много. Но петь умел только этот один, остальные лизали задницу герцогу Эркетрисса и сочиняли мерзкие славословия. Чего стоили эти славословия, ты видишь сам. Высокородный воин не должен позволять именовать себя лучшим бойцом мира. Такое не доказывается чужим языком — только своим мечом. А герцог отнюдь не встретил нас на пороге дворца с мечом в руках.»
«Что ты сделал с остальными певцами?» — спросил я, хотя уже и сам догадывался.
«Убил», — безразлично сказал Тори, — «А зачем им жить? На земле и так развелось слишком много людей, делающих свое дело плохо. Покойный герцог соглашался слушать их вой? Добро ему! Но теперь герцога нет, и слушать вой некому. Я люблю стихи, Даш, и музыку очень люблю. Только лишь во имя моей любви к стихам этих негодяев уже следовало бы прирезать. Я ведь их расспросил, Даш, ты уж поверь мне, расспросил как следует, и что же? Представляешь себе, главный певец герцога не знал ни одной строчки из божественного Рараитео Тонготупанги! Даже «Цепи шетту о снеге» не читал! И этот человек полагал себя певцом?.. тьфу ты, даже думать противно. А мальчишка много читал, и Рара Танги, и Довилля, и Таатамяйте. Жалко, что читать ему уже не придется, но пусть не оставят его добрые люди в беде, помоги, Эртайс! Глядишь, кто из грамотных вслух почитает — а память у него цепкая, просто-таки завидная память.»
«Зачем же ты выколол ему глаза?» — спросил я. Я чувствовал, что скоро пойму эту странную логику, но пока еще не мог найти нужный ответ самостоятельно.
«Чтобы не отвлекался», — грустно сказал Тори. — «Он еще так молод, ему ничего не стоит влюбиться и бросить стихи. Он может жениться и никогда больше не петь. Он видел падение Эркетрисса, пожар храма и позорную гибель герцога, он видел настоящее мужество немногих гвардейцев охраны, он пережил голод осады и следил за интригами, клубящимися вокруг дворца, но теперь он мог выйти за ворота — и забыть все это, восхитившись цветущим персиком. Я навсегда впечатал в него увиденное и поставил неодолимый заслон мимолетным ярким соблазнам. Я верю, что он воздаст за это — и мне, и всему миру.»
— Мальчишку звали Омар? — вдруг спросил учитель.
Меррен вздрогнул, словно старый учитель рассеял колдовское видение, сотканное из воспоминаний, переживаемых вновь.
— Как ты догадался? — внезапно осипнув, удивился он.
— Я только предполагаю, — учитель пододвинул к нему поднос. — Выпей сока, освежи горло. Вина больше пить не стоит.
— Я лучше воды выпью, — сказал Меррен, но тут же передумал и налил себе сока. — Да, это был молодой Омар, Омар Бездомный, слепой певец, автор «Эркетриссеи». Безумный убийца, палач-маньяк Тори Томори оказался прав. Он сказал: «Слава этой битвы должна остаться в веках, иначе что о нас будут знать потомки? Ведь летописи горят, Даш, и только легенды вечны.» Да, если бы не Рассвет, уже через сто лет от всего того, что мы пережили в походе, остались бы только сверкающие строчки «Эркетриссеи».