Александр Лайк – Закат империй (страница 15)
— Убей меня, — сказал он будничным тоном.
— То есть? — не понял Халлетон. — Что значит «убей»?
— То и значит. Вспомни какое-нибудь заклинание, приводящее к смерти, и употреби его. Простое Преобразование, например. Преврати мое сердце в кусок льда. Или добавь цианидов в кровь. Придумай что-нибудь сам, наконец.
— Ага, — засмеялся Халлетон, — как же. Вы меня еще в эфире перехватите и зажмете. Если не инверсируете. Или вообще рефлектор поставите. Вы же сильнее, да и опытнее намного.
— Значит, не убьешь? — без удивления подытожил Хурру.
— Не смогу, даже если бы захотел, сан. Разве что вы поддадитесь нарочно. Только ведь на такие заклятия не поддаются.
— Очень хорошо, — весело сказал Хурру. — Тогда убей ножом. У тебя есть нож, адепт? Если нет, то наколдуй, я подожду.
Вода в колбе закипела.
— А толку-то? — подивился Халлетон. — Во-первых, вы за щитом, сан. У меня сил не хватит ножом щит пробить. Разве что серебряным? Во-вторых, вы меня парализуете… да к чему все это? Сан, вы прекрасно знаете, что мне вас не одолеть — ни ножом, ни словом.
— О! — августал был доволен. — Я-то знаю, а вот ты откуда знаешь? Ведь я старик, а ты молодой, здоровый, талантливый…
— Так то я, а то вы, — назидательно сказал Халлетон. — Кабы у меня было ваше умение, так чихать бы мне было на возраст.
С оглушительным грохотом пробка вылетела из горлышка колбы. Адепт вздрогнул. Пробка стремительно врезалась в противоположный стеллаж, круша штативы и пробирки. Опрокинулся тяжелый дисперсионный экран.
— Ни фига себе, — пораженно сказал Халлетон.
— Именно ни фига себе, — согласился Хурру, гася спиртовку. — Видишь ли, мальчик, такому паровому метателю чихать на мои способности. Он не понимает разницы между мной и тобой, он железный.
— Да-а… — Халлетон покрутил головой, явно находясь под впечатлением от увиденного.
— Но это очень простая и маломощная конструкция. Можно создать метатели, которые будут выбрасывать чудовищные массы металла на огромное расстояние и с поистине невероятной силой. Это несложно, и управлять ими может любой необразованный мужик. Боги создали всех людей разными, но конструкции снова уравнивают их против воли богов.
— Получается, это… святотатство? Ну, кощунство? — неуверенно спросил Халлетон.
— Если бы все было так просто, — задумчиво сказал Хурру. — Нет, в том-то и дело, что никакое это не кощунство и не святотатство. Боги допустили возможность создания конструкций, а может быть, и специально сотворили ее в искус нам. И дело даже не в том, что толпа идиотов с метателями может затравить искусного мага и убить его. С этим еще можно кое-как справиться, хотя и нелегко. А дело именно в том, адепт Халлетон, что конструкции, созданные с применением мастерства механистики, чрезвычайно облегчают труд людей.
— Я не понимаю, — честно признался Халлетон.
— Возможно, ты не сразу поверишь, но можно создать конструкцию, которая будет выполнять некоторую последовательность действий снова и снова, не требуя вмешательства человека. Или почти не требуя.
— Отчего же не поверю? — возразил Халлетон. — Даже легко. Вот ткацкий станок, к примеру, ежели к нему турбину прикрутить…
— Тем лучше. Так вот, адепт, беда механистики не в том, что она идет против заветов богов — с богами можно договориться. А в том, что ее применение необратимо разрушает душу смертных.
— Все равно не понимаю, — Халлетон потер лоб. — Ну что плохого?..
— Да ничего плохого! — рявкнул Хурру. — Не в конструкции дело, понимаешь, болван?! А в людях! Ну-ка, повтори основу научного метода!
— Э-э… — Халлетон поднатужился. — Сходные условия порождают сходные явления. Ни один процесс не может быть повторен с абсолютной идентичностью. Максимальная конвергенция процессов ведет к максимальной конвергенции результатов.
— Ты понимаешь, что это означает на практике?
— Да чего ж тут не понять? — Халлетон был искренне озадачен. Всякая вещь уникальна, сан, и другой такой не сделать. Даже если их форма, функция и материал одинаковы, они различаются по возрасту — хоть на долю мгновения, по положению в пространстве — а совместить в одном месте два объекта нельзя… да по чему угодно они различаются!
— И всякий человек уникален?
— Конечно, сан. Уникален и неповторим.
— А теперь представь себе, мальчик, конструкцию, которая делает… ну, скажем, стаканы. Тысячи стаканов. Миллионы. И в каждом доме уже есть десяток таких стаканов. Но конструкция продолжает их делать — на случай, если у кого-нибудь стакан разобьется. Или если кому-нибудь захочется иметь их два десятка.
— Фу, мерзость какая! — Халлетон поежился. — Скучно ведь!
— Ты делал такую же или почти такую установку сам. Но кстати, ты делал ее своими руками. Почему, адепт, повтори? Вслух повтори!
— Потому что это было для мамки, а такое лучше делать самому, четко сказал Халлетон. — Чтоб с добром в руках… тогда и в вещи добро будет. А наилучше, чтоб своя кровь сделала: тогда с ней работать легко. И душа радуется, и дело спорится.
— А если твою мельничку сделала конструкция? Сто тысяч одинаковых мельничек? И у всех в доме есть такая мельничка? Это плохо?
— Да не плохо, — Халлетон страдающе озирался, как будто искал поддержки у кого-то, стоящего за спиной. — Не плохо это, сан. Только души в них не будет, в таких мельничках. И, сталоть, мука будет неживая.
— А потом — и хлеб будет неживой? — напрямую ударил Хурру.
— Да уж конечно.
— И что же будет с человеком, евшим такой хлеб?
Халлетон долго молчал.
— Не знаю, — наконец выдавил он из себя.
— А я знаю, — жестко сказал Хурру. — Человек, живущий в таком же точно доме, как у соседей, в мертвом доме, построенном мертвой конструкцией, едящий с мертвых тарелок мертвую еду, пьющий из мертвых кружек мертвую воду, носящий мертвую одежду и спящий в мертвой постели, становится мертвым человеком. Хотя и выглядит почти как живой.
Халлетон тяжело опустился на пол и обхватил руками голову.
— Вот как, значит, — безжизненно сказал он.
— Потом становится еще хуже, — Хурру не собирался его щадить. — Потом человек, глядя на мириады одинаковых внешне вещей, которые по сути одинаковы в одном — все они мертвы…
— Оу!.. — Халлетон с силой ударил себя в лоб.
— …решает, что в мире существует истинная идентичность. Конечно, он, скорей всего, и не знает таких умных слов, но суть представляет себе именно так. Потом он делает следующий шаг. Если все в природе можно унифицировать, то и людей тоже можно, ведь правильно?
— Как это? — Халлетон поднял голову.
— А очень просто. Все люди равны, говорит он, как стаканы. И значит, все одинаковы. И значит, взаимозаменяемы. Как стаканы. Ежели какой разобьется…
— А я, когда мальцом был, — горько сказал Халлетон, — чашку разбил. Свою. Любимую. С синим цветом среди листков. Плакал, сан, просто ужас. Из нее так было пить сладко… никогда другой такой не встречал. А как смог вот недавно… ну, на четвертом курсе, регенерация и реставрация… попробовал ее вернуть — и не сумел. Что-то из памяти ушло, видно. А чтоб ее, чашки, собственную память попользовать — скажем, память части о целом, ну, по парциальному принципу, так это ж черепок надобен, а где те черепки… Ох, сан, какая чашка была!
— Вещи к детям легко привыкают, — понимающе сказал Хурру. — А уж дети к вещам — еще легче. Чувствительные ведь, понимаешь, как теплый воск. Потом, когда в личность впечатано уже много образов, восприимчивость немного падает — из эргономических соображений в первую очередь.
— Да! — вдруг вскинулся Халлетон. — А с этим-то как же? Ведь память у всякого человека своя, значит, никакой он не одинаковый и не равный с другими? Значит, он-таки единственный?
— Это игнорируется, — сухо сказал Хурру.
— То есть как это игнорируется?
— А очень просто. Рекуррентной логикой. Все взаимозаменяемы, а значит, никто особенно не ценен, следовательно, такой же, как все, следовательно, заткни свою уникальную память себе в задницу и молчи в тряпочку.
— Сан, но вот вы, например? Ведь я ж не могу сделать так, как вы! Что ж тогда делать?
— А на этот случай тоже есть пример вывернутой логики, — хищно усмехнулся Хурру. — Если ты так не можешь, значит, мне это можно и нужно запретить, значит, я не вправе этого сделать, то есть — не могу. И мы опять равны, как стаканы, адепт Халлетон.
— Вот как, — повторил Халлетон и закручинился.
— Именно в этом ужас механистики, мальчик, — почти ласково сказал Хурру. — А вовсе не в том, что пар может выполнить работу Кабаля. И прекрасно, и пусть бы себе выполнял на здоровье. И матери твоей не пришлось бы надрываться. Но механистика порождает безликие множества, а там, где нет лица, где все вокруг безымянно, равно и одинаково, человек заражается равнодушием. Отсутствие порывов души губит все желания, и среди них — желание мыслить. Скудоумие облегчает себе жизнь принципом «делай, как все». Потом люди привыкают к этому и начинают убивать тех, кто не делает так, как все. Потому что те, желающие странного и непривычного разнообразия, могут ведь его невзначай и добиться! И значит, снова придется думать, чувствовать и всякое такое прочее… всякую мерзость. А уже лениво. Уже привык, что жернова за тебя конструкция вертит.
— Совсем как в стаде, — глухо сказал Халлетон и медленно встал. Вожак тебя ведет, пастух тебя стережет, трава тебя кормит, река тебя поит, а ты знай жуй да вымя подставляй.