Александр Лаврентьев – Неформал (страница 18)

Отец мне мамину фотографию дал, маленькая такая, говорят, раньше на какие-то документы такие наклеивали. Каунтеров тогда еще не было. Фотография цветная, но выгорела сильно и пошоркалась конечно. Мама там молодая совсем и красивая. Волосы тоже темные, на пробор, а глаза светлые, строгие. Я фото в нагрудный карман балахона спрятал. А еще отец мне дал серебряный крестик. Мамин. Сказал, чтобы я его не снимал никогда, и что он меня всегда-всегда защитит. Я теперь как бы под его защитой находился. Я же, оказывается, крещен был, так что крестик имел полное право носить.

В общем, весь следующий день мы вместе были. Абакум специально для этого отца в катакомбах в карауле оставил. А катакомбы эти находились под Троицким лесопарком. Катакомбы были такие старые, что бюреры про это подземелье и не знали. Народу в общине жило немного, человек двадцать, еду доставали где-то на поверхности, думаю, часть, наверное, была пожертвованиями от разных людей, кто христианам сочувствовал, а какая-то часть, возможно, и от продажи контрабанды шла. Ну с сигаретами или спиртным они особо не связывались, а вот чай, специи, кофе — это да. Канализация тут была, а воду брали с подземных колодцев. В общем, жить было можно, если бы не бюреры: они за конви охотились и днем, и ночью. Иногда и отстреливаться приходилось, надо же было как-то семьи защищать. Здесь ведь и женщины жили, и детишки маленькие. В переходах, конечно, сторожки́ везде стояли, а еще караулы: человек лучше электроники, к тому же отец рассказал, что в последнее время бюреры стали использовать специальных полимерных роботов, на которых сторожки́ не срабатывают. Их раньше для спасательных работ использовали, но то было раньше. Бюреры давно стали этих роботов использовать, чтобы конви искать. Они такие плоские, что могут в любую щель пролезть, а потом на ножки свои пластиково-гелевые встают и дальше идут. Они и по стенам ходят. Так что иногда приходилось сниматься с обжитых мест и отходить на другие стоянки. Где эти стоянки, отец мне не рассказал. Да и правильно: меньше знаешь, меньше бюрерам расскажешь, в случае чего.

А еще отец рассказал, что бюреры охотятся не на Лохматого. Ну то есть они и Абакуму, конечно, были бы рады, если бы его схватили, но охотились они не за ним. Охотились они за каким-то священником, отцом Евлампием. Отец обещал, что когда-нибудь он мне его покажет. Я так понял, что этот священник был бюрерам, как кость в горле. Все время умудрялся от них уходить. Только они церковь где-нибудь в катакомбах захватят, думают, что он там, а он по тайному ходу уже в другую ушел. И никто, главное, не знает, где этот новый храм расположен. А потом конви на этот храм обязательно наткнутся, и снова все к отцу Евлампию стекаются. Кто за едой идет, кто за советом, но главное, конечно, что он всех знал, всех помнил и во всех вопросах жизни наставником служил. Говорили, что он один из оставшихся здесь, на Земле прозорливых старцев. Вот Господь его и хранил…

А я все слушал и удивлялся, мне все это таким знакомым и родным казалось, что даже не по себе становилось иногда. Мне конечно, возле отца хорошо было, но все же как-то тревожно. Мне же десять лет подряд долдонили, что конви — это отбросы общества, живут одной ненавистью ко всему человечеству. А они вон как живут: за товарища жизнь отдать — принцип. Стал я отца расспрашивать как это так: жизнь отдать? Ведь жизнь — это же главное, что у человека есть. Как ее отдавать-то? А он мне и отвечает:

— Это там, наверху, главное, что у человека есть — это жизнь земная. Вот они и готовы друг другу глотки перегрызть, лишь бы прожить ее в тепле и в комфорте. Да и верно, нету больше у них ничего, нищие они в этом смысле. Проживут дни свои в этом клубе, как ты там его называл: «Небеса обетованные»? Ну вот, проживут они на «небесах» этих, дергаясь да прыгая, да дурь всякую принимая и друг с дружкой у корыта толкаясь, да и помрут. И будет им только «тьма и скрежет зубовный». А нас новая жизнь ждет. Ты представляешь себе вечность? А ведь она будет… И если тебя ждет вечность, можно же потерпеть всего несколько лет?

Я его слушаю, верю и не верю. Привык уже, что просто так люди друг для друга ничего не делают, а если и делают, то только для того, чтобы перед другими выпендриться или тебя унизить. Но с другой стороны понимаю: вытащили меня вот эти ребята из такой передряги, из которой я сам бы никогда не выбрался. За просто так вытащили. И отцу все это время помогали за просто так. Че с него взять-то? С него, как и с меня, взять нечего. Нищие мы. Зато вместе. Это я тогда так думал. Не знал я еще, что нам совсем ничего оставалось.

А еще я спросил отца, почему все говорят, что конви — ненормальные, которые только того и ждут, чтобы конец света пришел?

А он волосы мне на затылке взъерошил, улыбнулся и говорит:

— Это они боятся, что Господь свергнет этого ихнего наипервейшего и всех на свой суд призовет. А нам-то чего боятся? Мы об этом каждый день молимся: «Да приидет царствие Твое и да сбудется воля Твоя…» Тогда же царствие придет не это — от князя тьмы, а Божие! Наше. Где добро победило! Там не будет этих твоих… как их… ираид и ромбергов… Там только те будут, кто сердцем чист, а душою — светел. Понял?

Я, конечно, не все понял, но говорил он так, что верить хотелось. Не так, как Ираида или даже Натали там или Ромберг. Он говорил так… С верой и с любовью…

В общем, понял я тогда, что есть на свете человек, который меня любит. А еще, оказывается, есть Бог. И это, наверное, Он меня сюда привел, потому что если бы не Шварц этот со своим чемоданом, то отец меня, наверное, никогда бы и не нашел. Оказывается, у конви в БНБ свой агент был.

А я вот еще подумал, потом уже, правда, намного позже: а что заставило меня этот чемодан перепрятать? Не хотел я, чтобы дурь на улицу попала или все-таки в глубине души жадность была? До сих пор понять не могу. Мне бы очень хотелось, чтобы первое. Но все-таки иногда думаю, что и второе там тоже было… Это я потом только понял, что Бог и грехи наши и даже зло попускает, чтобы мы к Нему пришли, и что реально: «Пути Господни неисповедимы». Но это уже потом было. А в тот день я был просто счастлив, как щенок какой-нибудь, который, наконец, свое логово нашел.

Я потом про Кутузова, ну про дядю моего двоюродного Анатолия стал отцу рассказывать, думал, ему это интересно будет, а он даже слушать меня не стал.

— Даже не называй, — говорит, — при мне этого имени, слышать не могу. Иуда!

Оказалось, что это он тогда на нашу семью донес, что родители православие исповедуют. Ему даже премию за это дали. Вот только не спасла его эта премия от инвалидности…

Ели мы в тот день, наверное, раза два, а что ели — не помню. То есть вообще не помню, неважно было. Мы говорили, говорили. И даже в карауле и то шепотом переговаривались, хотя, наверное, нельзя было. Я отцу про Маришку рассказал, и что вытащить ее из централа хочу, тоже рассказал. А он отмахиваться не стал, понял, что у меня все серьезно, только головой покачал и попросил, чтобы я один туда не совался, он мне поможет. А еще он сказал, что завтра с утра мы к отцу Евлампию пойдем, там меня причастить можно будет и благословение на освобождение Маришки попросить. Если отче благословение даст, значит, точно все будет хорошо.

— А вдруг не даст? — спрашиваю я отца.

А он и отвечает:

— Ну как не даст, замучают ведь девчонку. Нет, мы и так сходить можем, но если с благословением — это все равно, что гарантию получить. Отец Евлампий — он такой. Его благословение много значит. А может, и подскажет чего полезного.

Ночевали мы в комнате отца: маленькая такая сырая каморка. Все вещи собрали, рюкзак я сам упаковал. Признаться, вещей-то было — кот наплакал. Лаймер Длинного разбился в этой потасовке в лесопарке, так, кое-какая одежка, туалетные принадлежности, пара фонарей — один мой, второй мне отец дал, да нож Джокера, который я в рюкзак сверху положил. Отец на полу лег на пенку туристическую, не раздеваясь, а я на дощатом топчане. Он быстро уснул, а я долго-долго уснуть не мог, все переваривал, думало том, что днем произошло, да и вчера тоже, ну и о завтрашнем дне тоже думал. На отца смотрел. А тот спал тихо, не храпел, а когда я пошевелился и рукой о деревянную головку кровати ударился, он проснулся моментально, фонарь включил и сразу сел, словно и не спал совсем. Привычка, еще с тюрьмы. А потом он понял, что это всего лишь я, и сразу же опять уснул. Ну через какое-то время и я задремал. Если бы я знал, что дальше будет, я бы, наверное, совсем не спал.

…Проснулся я от того, что от стены шел шорох, словно по ней что-то ползет. Я фонарик включил, чтобы посмотреть, что это такое, и обомлел: по стене пластиковый прямоугольник лезет. На ножках. Робот!

Он, наверное, в щель у потолка пролез с той стороны, где тоннели пустые. А еще слышно, что за стенкой кто-то возится.

Ну я как заору, а потом двинул по роботу кулаком, только гель этот в разные стороны брызнул! Отец подскочил, увидел гадость эту и тоже как заорет:

— Беги, Шурыч! Рюкзак хватай, тапки в руки и пошел-пошел! — а сам уже в коридоре. Наша комната крайняя была, за стенкой уже никого не было. Ну он в темноте по коридору метнулся. Я — за ним. Там на середине коридора сигнализация была. Отец рычаг вниз дернул, сирена завыла, и сразу освещение аварийное включилось. Я по-первости растерялся. Он же меня инструктировал, что делать, в случае, если бюреры полезут, но тут все из головы вылетело. А отец и кричит: