Александр Лапин – Святые грешники (страница 8)
– Кому нужно это строительство? Чей актив?
В зале поднялся шум. Вопрос сняли с голосования.
Дальше бучу поднял его сосед, «железный» пенсионер Преснянкин. Прочитав поправки, он заерзал в своем кресле. Речь шла о запрете содержания на первых этажах жилых домов кафе, ресторанов, распивочных и других общепитовских заведений. Дескать, они очень мешают спать жителям этих домов. Он включил микрофон:
– Предприниматели и так находятся под давлением. У них постоянно падают доходы, соответственно, и налоговая база. А если мы сейчас примем этот закон в таком виде, то потеряем дополнительно миллионы рублей. Надо ли нам это?
Предприниматели – это курочка, что несет золотые яйца. Их беречь надо.
И Дубравин был абсолютно согласен с тем, что Ручников снял и эти поправки с голосования:
– До последующего повторного рассмотрения и внесения с новыми правками на комитете.
Но Александр понимал, что при нынешней думе эти поправки света белого не увидят. Утрясутся под сукном.
Заседание закончилось. И депутатский люд, оживленно разговаривая, покинул свой амфитеатр.
По дороге в кабинет к Сорокаумовой Дубравина перехватил Алексей Пономаренко – председатель комитета, Герой России. Бывший спецназовец. Он потерял руку на второй чеченской, но не сдался. Активничал на общественном поприще, преподавал. Потом избрался в депутаты. И вот уже второй срок заседает в думе. С Дубравиным они шли по одному округу. Вместе выступали перед народом.
Пономаренко – круглолицый, полнеющий, но крепкий, ядреный мужик – завел разговор о помощи в одном деле. Чтобы Дубравин посодействовал ему через публикацию в прессе. Речь шла о крупном воровстве в том районе, от которого они прошли в думу.
– Распни ты их, Александр Алексеевич! Гадов этих!
– Ты ж говоришь, они ничего не боятся. Поможет ли?
– Даже те, кто ничего не боятся, все равно опасаются гласности, дурной славы. Каждый хочет выглядеть прилично.
– Ну, попробуем! – ответил Дубравин. – Давай материалы! – а сам в это время думал про себя, вспоминая толстомордого главу департамента в белом костюме: «Если чиновник не боится – он ворует. Если боится – тоже ворует. Но со страхом. В советское время их лозунгом было: “отнять и поделить”. Теперь у них новый: “украсть и убежать”»!
С такими оптимистичными мыслями он прошел в кабинет Марины Сорокаумовой. Так уж у них повелось: посидеть после заседания, чайку попить. В комнате отдыха уже стояли фарфоровые чашки. Немолодая секретарша заварила чай и принесла его сюда.
– Рюриков уехал на неделю в командировку, – рассказывала новости Марина. – У него такой вот ритм жизни… Дорожный…
Но, оборвав начало будничного разговора, вдруг сказала:
– Ксан Ксеич, вот сколько здесь лет уже обитаю, а привык нуть к здешним нравам не могу!
– А что случилось? – добывая из вазы пятого «Мишку на Севере», спросил Дубравин.
– Гады! – не выдержала она. – Выложили на меня в Интернете пасквиль. На мои личные дела. Узнали… Написали… Подгадили… Мол, я хожу на поводке, – всхлипнула она.
Дубравин никогда не интересовался тем, что про него выложили в Интернете. Он вообще заглядывал туда только в том случае, если ему нужна была какая-то деловая информация. Так что он был не в курсе. Да и относился к сплетням, даже выложенным в виртуальном пространстве, абсолютно равнодушно. А она, конечно, хотела с кем-то поделиться своей болью:
– И кто выложил?! Мои же товарищи по партии. По команде. Я думаю, это сделал Парнов. Говнюк такой. Он давно метит на мое место. В глаза заглядывает, лебезит. А за глаза вот такие вещи делает.
Дубравину, конечно, было жаль своего человека, Марину Сорокаумову, но он уже давно понял, что такое аппаратные интриги:
– Марин, ты как будто не поняла, в каком гадюшнике живешь! Я только попал сюда – сразу сообразил, что за люди обитают в здешнем аппарате. У тебя вроде бы не должно быть иллюзий по этому поводу.
– Трудно привыкнуть. В глаза улыбаются. Готовы прямо расцеловать тебя. А на деле… Как вспомню – прямо все закипает.
– Назвался груздем – полезай в кузов, – ответил Дубравин, откусывая свеженькую зефирку в шоколаде. А в голову лезли мысли «по теме»: «Уровень развития политической системы в стране определяется достаточно просто. На самом раннем этапе политических оппонентов просто убивают. На следующем – сажают в тюрьму. Это уже прогресс. Ходорковский тому пример. Очередная ступень – это когда своих политических противников с утра до вечера судят. В этом особенно поднаторел батька Лукашенко. А сейчас берут пример и наши. Вон того же “Нахального” таскают по судам. То по одному делу, то по другому. И ему не до политических прений. Он только успевает из КПЗ под домашний арест садиться. Это свидетельствует о некоей продвинутости системы. Но высший класс – это когда политического противника компрометируют, используя его слабости. Вываливают в грязи. А потом отпускают. Он теперь уже все равно не поднимется. Это знаменитая история с главой МВФ Домиником Стросс-Каном. Или с парнем этим из “Викиликса”. Это ж надо! Найти его бывшую подругу, с которой он жил. Уговорить ее подать заявление об изнасиловании. И просто за незащищенный секс завести дело. Вот это действительно мастерство! Нашим местным лапотникам еще до этого далеко. Они умеют либо взятки подсовывать. Либо вот так, как с Сорокаумовой. Потихоньку, по-подлому разместить в интернете какой-нибудь гнусный пасквиль. На большее ума не хватает. Ни ума, ни таланта. Впрочем, чего ждать от людей, которые никогда ничего не строили. Только вынюхивали, выслеживали, писали доносы…»
Так что «чаепитие в Мытищах», как называл Дубравин этот стандартный ритуал, закончилось на той же минорной ноте, что и началось.
Шагая по длинным «коридорам власти», он вспоминал и свои непростые отношения с приближенными губернатора, которые сейчас складывались по принципу: «Жалует царь, да не жалует псарь». Это его и удивляло, и расстраивало. Он привык относиться к людям доброжелательно, без предрассудков и задних мыслей. А тут… И он рассмеялся, вспомнив слова своего товарища, пришедшего из бизнеса в госаппарат и выдержавшего в нем всего три месяца. На вопрос Дубравина, что в этой работе главное, Мишка ответил:
– Там главное, кто первым донесет начальству плохие слова, которые о нем услышит.
VI
Сегодня праздник. Воскресенье. Он отслужил литургию в храме при монастыре. И теперь исповедует тех, кто остался после нее. Таких немного. Человек пять-шесть. В основном это женщины в платках и серых деревенских платьях. Они стоят в притворе храма. Ждут своей очереди. Тихо перешептываются, пока иеромонах Анатолий – весь белый (седая борода, седая голова), но в черном монашеском одеянии – неторопливо беседует с древней старушкой.
Бабушка с подслеповатыми глазами, чистенькая и опрятно одетая, торопливо рассказывает о грехах своей жизни. Видно, на пороге небытия ей надо хоть с кем-то поделиться своей неизжитой болью. При этом ее склонившаяся голова трясется в такт словам:
– Сразу после войны родила я сыночка. И уже потом, после родов, мне сказали, что младенчик умер. Но тело его мне не выдали. На него, мол, страшно глядеть… Я спросила у акушерки: а где он лежит? Она мне сказала: вон там. Я подошла. А там другой. Ну, я и ушла. Не стала больше узнавать, что да как. Такие мы были тогда. Забитые. Это сейчас все стали умные и настойчивые. А теперь вот я думаю, что его украли у меня. Мою кровиночку. И сейчас он где-то живет. И не знает даже, кто его родители…
Иеромонах, что в переводе с греческого значит «священник-монах», делает свою работу – накрывает ее голову епитрахилью, читает молитву, отпускающую бабульке ее невольный грех.
«И есть ли тут грех?» – думает он. Но произносит привычно:
– Господь и Бог наш Иисус Христос, благодатию и щедротами Своего человеколюбия, да простит ти, чадо Антония, вся согрешения твоя, и аз, недостойный иерей, властию Его, мне данною, прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих, во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь!
Прочитал. Осенил ее крестным знамением. «Пусть идет спокойно. Наверное, скоро ей предстоит встать перед Господом», – думает он, ожидая следующего исповедующегося.
Еще одна женщина. Их всегда больше во много раз, чем мужчин. Бабуля. Толстая, рыхлая. Ноги отечны. Тоже вспоминает свою жизнь. Но по-другому:
– Я была в детстве инвалидом – руки не работали. Соседние дети надо мною издевались. Вы же знаете, дети, они, как бы это сказать, невинно жестокие. Они даже не понимают часто, что делают и говорят. Потом инвалидность моя ушла. Я поправилась. Было это лет пятьдесят назад. Годы прошли, дети выросли. И в семье этих выросших уже детей дочка сошла с ума. И меня охватило чувство такой радостной мести. Вот, мол, вам за все! Господь вас наказал. Я думала много раз над этим. И думаю, что это грех. И он вошел в меня. Прости меня, Господи…
Мужчина. Старенький, понурый, но еще крепкий. «Наверное, будет каяться в пьянстве». Ан нет. По другому поводу пришел:
– Тоскую я очень. Сын умер. И было ему двадцать пять лет. Как кого-то похожего на него увижу на улице, так сердце встрепенется, забьется. Даже руки начинают дрожать. Была у него язва желудка. Пошел он в армию. Там запустили. Переросло… Умер от рака желудка…
Опять женщина. Лет сорок – сорок пять. Лицо, ничего не выражающее. Как будто погружена сама в себя. Говорит монотонно, как сомнамбула. Не жалуясь, не осуждая никого. Но так, что самого отца Анатолия от ее рассказа потряхивает: