Александр Лапин – Страсть и бомба Лаврентия Берии (страница 6)
– И этот тоже? – спросил Берия, знавший Слуцкого.
– Нет, этот сам умер. Как говорится, на посту. 17 февраля нынешнего года…
– Ну вот. А ты говоришь всех ликвидировали! – хмыкнул Лаврентий Павлович, довольный тем, что, так сказать, поддел подчиненного.
– Конечно, кое-кто еще остался, как говорится, из тех, кто побывал в «ежовых рукавицах». Вот Трилиссер Меер Абрамович. Арестован. И сидит. Ждет.
– И что? Все они, по-твоему, враги и предатели? – снова напрямую спросил Берия своего верного Меркулыча.
– Следствию виднее, – как-то неопределенно ответил тот. – Но есть и явное предательство. И попытки замести следы. Например, вот я принес с собою дело Блюмкина…
– А, это тот, что Мирбаха убил в восемнадцатом, а потом все куролесил? Так его, по-моему, ликвидировали в ту волну еще в двадцать девятом.
– Ликвидировать-то ликвидировали. А дело-то осталось. И дело темное, – сказал Меркулов и достал уже пожухшую от времени картонную коричневую папочку.
– Ну, давай рассказывай! – одобрил Берия, откидываясь на стуле. – Только по порядку. Ты же у меня писатель.
И самодовольно усмехнулся уголками «змеиных губ».
– Началось все как в детективе. – Меркулов разложил на столе бумаги. И плавно начал свое повествование: – Вы, конечно, знаете, что сразу после революции в стране было повальное увлечение мистикой, восточными учениями, магией и разными прочими оккультными практиками. Поэтому никто не удивился тому, что в июне 1926 года наш известный путешественник и, возможно, человек, как-то связанный с нашим иностранным отделом, Николай Рерих привез из экспедиции так называемое письмо махатм Советскому правительству. Вот это письмо. – И Всеволод Николаевич положил перед шефом небольшой, пожелтевший от времени лист бумаги, на котором было написано:
Лаврентий Павлович с интересом прочел сей опус. И, покачав головой, спросил:
– И что партия ответила на этот бред?
– Официально никакого ответа и явного движения по Наркомату иностранных дел не последовало. Да и невозможно это было. Англичане строго следили за нашими сношениями с Востоком. Но по линии нашей разведки ответные действия были произведены. В Тибет был направлен наш человек. Конечно, никаких документов об этой миссии не сохранилось, но косвенные данные есть.
Вот маршрут Центрально-Азиатской экспедиции, возглавленной Николаем Константиновичем Рерихом. Она началась в 1924 году в Индии, прошла через Китай, Сибирь, Монголию, Тибет и в конце 1928 года вернулась в Индию. Где-то по пути, то ли в монгольской Урге, то ли на границе с Китаем в Хотане, то ли в индийском княжестве Ладакх, к экспедиции присоединился необычный лама. О нем в дневниках Рериха сохранилось несколько записей, которые иносказательно говорят о присутствии Якова Гиршевича Блюмкина в составе экспедиции. Вот, пожалуйста, фотокопии этих выписок. Княжество Ладакх-Лех. Индия:
– Заметьте тонкую иронию Рериха о всепроникающей организации «этих лам». Ну и далее по тексту. Рерих пишет: «Оказывается, наш лама говорит по-русски. Он знает многих наших друзей».
– Это кого же он знал? – спросил Берия.
– Думаю, наркома иностранных дел Чичерина уж точно! И разведчика Бокия…
– Ну, пошли дальше, это уже интересно! – Было видно, что Берия, как человек живой и творческий, заинтересовался историей похождений этого «черта революции», как окрестил Блюмкина Меркулов.
– А вот записи, явно характеризующие Блюмкина и его привычку совать свой нос во все дырки:
И вот через три дня они остановились в самом приграничье. И монах «был и ушел еще рано утром по дороге к границе».
– Чего-то ты затянул песню, – заметил Лаврентий Павлович. – Давай сухой остаток. Что в нем-то осталось?
– В сухом остатке Рериху с его экспедицией англичане в Лхасу пройти не дали. А вот Блюмкин от них оторвался и к Далай-ламе XIII проник.
– Это еще интереснее! Продолжай!
В этот момент на столе у Лаврентия Павловича тревожно затрещал телефон. И он, сразу обратившись «весь внимание», приник к трубке. Звонил Коба. Услышав глуховатый голос, Берия сжался, как пружина, и замахал рукою комиссару третьего ранга, показывая, чтобы он вышел из кабинета. Меркулов повиновался.
– Лаврентий! – сказал вождь с заметным грузинским акцентом. – Ты говорил, что у тебя есть письмо начальника УНКВД по Ивановской области Журавлева, как его там?
– Виктора Павловича!
– Во-во, Виктора Павловича, о безобразиях, которые творились при Николае Ежове. Ты мне его, пожалуйста, направь. Будем рассматривать на совещании. И другие материалы, которые имеешь, тоже направь. Я поизучаю. И вот еще что. Не затягивай создание в комиссариате особого бюро по приему и рассмотрению жалоб…
– Мы его уже создали. Оно начало работать в соответствии с сентябрьским постановлением Политбюро. Идет массовый пересмотр многих дел…
– Да-да. И готовь постановление о прокурорском надзоре. Потому что надо заканчивать этот беспрэдэл. Репрессии приняли какую-то обвальную форму. Просто вакханалия какая-то.
– Постановление практически готово. Я могу его подвезти вместе с другими документами.
– Харашо! Давай завтра!
– Слушаюсь!
Иосиф Виссарионович положил трубку, а Лаврентий Павлович еще долго держал свою на весу и размышлял о только что услышанном.
«Так, о чем еще нужно доложить Кобе?! О том, что кадровая чистка идет полным ходом. Арестовано с сентября около трехсот руководящих сотрудников ежовско-ягодинского призыва. Больше сотни в центральном аппарате да около двухсот на периферии. Из них – восемнадцать наркомов внутренних дел в союзных и автономных республиках. На все эти освободившиеся места выдвигаются новые, молодые кадры.
ЦК и Маленков хорошо помогают. Отобрали для учебы и работы тысячу пятьсот человек. Все сплошь молодежь, комсомольцы, передовики. С чистой анкетой и советского разлива. Большинство хорошо образованные, многие с высшим техническим, как и я сам, образованием. Новое поколение идет на службу.
И разведчиков найдем. Уже открылась в Подмосковье Школа особого назначения. Кандидатами туда подбираются ребята идейные, выпускники вузов. Правда, опыта у них маловато. Но опыт – дело наживное. Шармазанашвили дело знает. Подыщет подходящих преподавателей. Закроем и эту дыру в иностранной разведке. Кончается время таких авантюристов, как этот Блюмкин. Ах да! Блюмкин. Я же не дослушал!»
Берия нажал кнопку вызова дежурного секретаря:
– Пригласи Меркулова!
Всеволод Николаевич вошел и снова аккуратно разложил свои папки. Но не продолжил рассказ об экспедиции в Тибет, а начал по-новому:
– 28 сентября 1929 года тибетская история Якова Гершевича Блюмкина, настоящее имя Симха Янкель Гершевич, члена партии левых эсеров, сотрудника ВЧК в 1918 году, убийцы немецкого посла Мирбаха, сотрудника Троцкого, разведчика, авантюриста, получила неожиданное продолжение в Москве. Еще точнее, в гостинице Метрополь. В гостиницу пришла красивая, двадцатипятилетняя женщина…
– Точно, красивая? – усмехнулся Лаврентий Павлович.
Меркулов, знавший о слабости шефа, улыбнулся и выложил фотографию, на которой была запечатлена молодая красивая ухоженная черноволосая дама с холодными глазами, в которых отражалось чувство собственного превосходства.
– Да! Хороша! – прицокнул языком Берия.
– Так вот, эта двадцати пяти летняя дама, звавшаяся Полежаевой Маргаритой Семеновной, зашла в холл «Метрополя». Подошла к стойке, у которой томилась известная публика. А это был, как говорится, «угар НЭПа». И стала предлагать полушепотом обмен. Американские доллары на советские рубли. Естественно, она попала под наблюдение сотрудников, которые занимаются «валютчиками», и ее препроводили в районный отдел ОГПУ. Там допросили и выяснили любопытные вещи, после оглашения которых ее доставили в следственный отдел, куда отправили и сопроводительный документ. Вот он.