Александр Кузьмин – До Эльдорадо и обратно (страница 22)
Во-вторых, с целью окончательно унять рефлекторный тремор граждан, послал девочек из секретариата раздавать в очереди чай и горячие пельмени. Народ ел, но бдительности не терял.
В-третьих, следовало отсепарировать из «девятого вала» нуждающихся знакомых и менять им без пересчёта – на доверии. Риск был, но скорость важнее. Из всех знакомых выделили важных знакомых – этими, с подачей успокаивающих напитков, занимался я, остальными – мои замы и сотрудники.
Неопознанным личностям меняли в кассе. Вы видели, как считает купюры настоящий кассир в таких обстоятельствах? Выгибает пачку и считает купюры по торцам, не распечатывая саму пачку. Получается быстрее, чем на машинке, а ошибок я лично не видел. Ненастоящие кассиры считали с помощью техники, но с неменьшим остервенением.
Понятно, что бумажки, называемые по привычке деньгами, носили по банку в чём попало, иногда просто охапками.
Картина как раз для учебников по истории революции: «отмена капитала – введение продразверстки». Пол засыпан чистоганом, очумевшие сотрудники с презрением его топчут, иногда нагибаясь за сдачей.
‒ Эй, не найдется разменять пятьдесят по рублю?
‒ Загляни к кредитникам, там, как войдёшь, у шкафа с досье лежала кучка.
Бухгалтерия фиксирует операции «со слуха», руководствуясь здравым смыслом. Около двух часов ночи в углу кто-то затянул, и счетоводки, все как одна, подхватили:
«Идём, идём весёлые подруги, страна как мать холит и любит нас!»
«Везде нужны заботливые руки и наш хозяйский, теплый женский глаз!» – поддержали две бабульки-уборщицы, сметавшие с пола в корзины неоприходованные средства.
«А ну ка девушки, а ну красавицы! Пускай поёт о вас страна!» – сквозь подступившие слёзы прошептал я.
Кафка в «Замке» отдыхает!
К утру угар ажиотажа рассеялся, дав возможность обозреть поле битвы за сбережения. Как вы думаете: недостача была? Кто-нибудь, что-нибудь, с пола похитил? Правильно, ни копейки! (Тем более что их тогда в обороте не было). Вот какой у нас народ, когда беда всенародная!
Более того, в моём кабинете оказались неизвестно чьи 237923 р. Сколько ни вешал объявления на двери кабинета – так никто за ними и не пришёл, может хозяин погиб в давке?
Ещё более этого: после сверки баланса с данными из ЦБ у нас вообще четыре миллиона лишних оказались. Как честные люди, мы их в ЦБ привезли, возьмите – не наше. А нам в ответ: уберите свои мешки – они нам отчётность рушат. Без них всё сходится, а с ними всё по новой пересчитывать.
Так 4 миллиона 237 тысяч 923 рубля и остались на счёте «невыясненные суммы» в качестве приза за ночной поединок с правительством.
Эпизод девятый. По кручам к новым вершинам, или Менеджер – генеральный по бюджету
Гуляя по поляне свободного предпринимательства, Секретный банк, естественно, принюхивался к местам, где паслись хоть какие-никакие состоятельные клиенты, чтобы неожиданно выскочить из-за кустов и предложить своё обслуживание. В «оборонке» таких было – днём с осветительной ракетой не найти, поэтому, расширяя область промысла, набрели мы на залежи: бюджет Москвы. Прямой заход-поход на приём к начфину не принёс ожидаемых результатов, поскольку нас просто не впустили в здание мэрии.
Пришлось пробираться с заднего крыльца. Нашёлся профессиональный ходатай, занимающийся подводом желающих на водопой в мэрию. Привёл меня в какое-то скромное, ну совсем скромное, помещение больше похожее на кладовку. За столом сидит мрачный кавказец.
‒ Привет! – обращается к сыну гор бюджетник-профессионал. – Вот он, – показывает на меня. – Все вопросы решены, можно вести.
‒ Не могу, – отвечает джигит, – пост у меня!
‒ Как это? Мы же договаривались!
‒ Я своё слово держу! Просто кушать очень хочется. Сейчас Солнце зайдёт, звёзды выйдут, перекушу и поедем.
«А-а-а, вот почему такая мрачность на лице, – думаю. – Конечно, целый день не есть не пить – радости мало». Тут как раз закат, одновременно восход, но луны; правоверный достаёт цыпленка «гриль» и мгновенно от него остаются одни косточки. Куда там пираньям!
‒ Вот теперь поехали.
Садимся в «Волгу» (!) и едем. Я был безмерно удивлён скромности и близости к народу южанина, если к тому же принять во внимание меру моей благодарности. Приезжаем куда-то, в Черёмушки, заходим в квартиру. В маленькой двухкомнатной «хрущёвке», на раскладушке лежит-болеет бедно одетый мужчина. Горло завязано, на табуретке стакан горячего молока.
‒ Он? – хрипит моим конвоирам.
‒ Он!
‒ Всё в порядке?
‒ А чего же мы приехали?
‒ Тогда так, – это уже мне. – Завтра бери документы своей конторы и подъезжай к подъезду номер (сейчас не вспомню). Я к утру оклемаюсь, включим тебя в ряды уполномоченных!
Вот что это было? Где золотые перила на лестнице, бассейн в «хрущёвке»? Потом мы с этим деятелем крепко подружились, и никогда не видел я в его окружении хотя бы одного предмета роскоши! Поумней нынешних был. Желание помочь нуждающемуся чиновнику само по себе возникало, без напоминаний. «Лев Натанович, если бы у вас был миллион, что бы вы сделали? – Я бы сделал вид,
Так Секретный банк попал в число любимых Москвой. Пошёл я на первое совещание: послушать, что да как, где та квартира, где деньги лежат. За столом сидят уважаемые люди, например, известный ныне борец с коррупцией, а тогда известный подносчик средств в высшие эшелоны, будущая руководительница крупнейшего в РФ банка, а тогда просто влюблённая в борца женщина, что было заметно до неприличия; владелец глашатаев из свободной прессы, ну, и остальные – так, по мелочи, вроде меня.
Начальник финансового департамента что-то удивительное вещает насчёт посильной помощи обнищавшей мэрии и Москве. (Именно в таком порядке!). Никто его не слушает, будущая сберегательница счетов пенсионеров, например, постоянно пишет записочки и с хихиканьем подкидывает их борцу, словно влюблённая восьмиклассница.
Я, наоборот, внимательнейшим образом слежу за происходящим, зажав руками рот, чтобы не пообещать сгоряча лишнего.
Закончилось совещание, а где золото – так и не объяснили. Подождал на крылечке своего знакомца-аскета.
‒ Ну и что это было?
‒ А ты не понял? Плохо. Мне тебя, как сообразительного, охарактеризовали. Ладно, на первый раз прощаю и объясню. Но больше за руку водить, как поводырь, не буду. Смотр!
‒ Что смотр?
‒ Ты в пионерах был? В армии, понятно, нет.
‒ Ну, был.
‒ На линейку ходил?
‒ Ну, ходил.
‒ Тебе там путное что-нибудь говорили?
‒ Никогда!
‒ А зачем собирали-строили?
‒ Ну, в пионерлагере – проверить, не сбежал ли кто от счастливого детства, а в школе – чтобы не расслаблялись.
‒ Молодец! Здесь то же самое.
‒ А как же то, зачем я здесь?
‒ Это ты уж сам как-нибудь. Помнишь анекдот про мента? «Пистолет с корочками дали – теперь сам!».
Памятуя о начале беседы, я не стал просить дальнейших объяснений, боясь порушить и без того покосившийся имидж.
Однако долго грустить мне не пришлось. Весть о новой наложнице в гареме мэрии уже разнеслась по Москве, и вокруг меня зароились интересные люди. Оно и понятно: новая девушка всегда вызывает живой интерес, чтобы там не говорили борцы за нравственность. Конечно, если она готова отвечать взаимностью на хорошее отношение. А я готов был. Согласно классикам: «…и пусть никто не уйдёт обиженным!». По возможности.
В результате в банке появилась бывшая активистка – начальница из Московского городского комитета незабвенной партии большевиков, подрядившаяся вести меня по кручам и обрывам к вожделенным бюджетным счетам.
Внимательный читатель может начать недоумевать: если через весь текст проходит красной нитью неприязнь автора к «красным», особенно к большевикам, как же так случилось, что он дружески взаимодействовал с активисткой коммунистического движения, более того – чуть ли не любил её? Не говорит ли это о двуличности повествователя? Нет не говорит. Этому есть простое объяснение.
Общаясь с людьми, особенно с пожилыми (активистка была практически ровесница моему отцу, хотя держалась – молодые завидовали), я в первую, да и в последнюю, очередь обращаю внимание на их человеческие качества, а не на идеологические установки в прошлом. «Банальность добра», – как вещает известный властитель дум. Если проще, без философии и закидонов для него характерных, мне симпатичен человек, помогающий старушке поднести тяжёлые сумки и крайне несимпатичен борющийся за демократию государственный деятель, попутно ведущий эту старушку поближе к кладбищу, а друзей – поближе к национальным богатствам и яхтам в Ницце.
Активистка же работала на совесть, натаскать под шумок в свою норку не пыталась и вообще очень напоминала подходом к делу моего отца: кипучая энергия, смелые проекты и надежда на справедливое вознаграждение за труд, которую я старался оправдывать.