Александр Кушнир – Сергей Курёхин. Безумная механика русского рока (страница 9)
«По части образования Курёхин был разгильдяем, — считает саксофонист Михаил Чернов, который учился вместе с Сергеем в музучилище. — Он был уверен, что ему нечего учить, и не хотел играть классические произведения. Потому что не терпел насилия над личностью».
«Курёхин был скромным молодым человеком, который пел в баритонах в хоре училища Римского-Корсакова, — вспоминает бывший студент музучилища Игорь Воротников. — Уже тогда он выделялся среди сверстников, хотя было видно, что это не его. Сергей просто не вписывался в эту систему. У него была совершенно другая цель, направленная на самостоятельное творчество».
Вскоре Курёхин все-таки бросил учебу. В своих мыслях он существовал совершенно в другой Вселенной, а на этом материке быстро научился искать плюсы в любой ситуации. Бросив музучилище, Сергей понимал, что становится социальным аутсайдером, поскольку трудовой кодекс СССР гласил, что принимать его на работу по специальности без диплома о высшем образовании категорически запрещается. Курёхин шел на риск, но это был его осознанный выбор.
«В определенный момент я поступил в музыкальное училище при Ленинградской государственной консерватории, — вспоминал Курёхин в одном из ранних интервью. — От учебы, которая там была, мне делалось тошно. И я прекратил туда ходить. Жизнь и так очень короткая штука. Поэтому тратить ее на всякую ерунду типа учебы, которая тебе не дает ничего, совершенно бессмысленно!»
Дмитрий Ухов вспоминает, что уже в конце 70-х Сергей постоянно упоминал о краткосрочности пути художника.
«У Курёхина в разговорах часто мелькала Vita brevis, ars longa — «Жизнь коротка, искусство вечно», — замечает Ухов. — Пару раз мы обсуждали какую-то интересную идею, и я спрашивал: «А почему бы тебе ее не реализовать?» На что Сергей серьезно, без стеба и пафоса отвечал: «Ну ничего, потомки реализуют...» То есть подтекстом у него постоянно звучало, что он не успевает материализовать свои идеи».
В одном из интервью 1980-х Курёхин откровенно рассуждает на тему жизни и смерти: «Как говорил Цвейг, каждый человек точно знает звездный час. Одни ощущают, что он прошел, другие — что они в нем живут. А я ощущаю, мой звездный час еще далек. Может быть, после смерти. Бывает, что человек готовится к этому всю жизнь, да так и умирает, звездного часа не дождавшись. Поэтому я стараюсь все-таки оставлять какие-то знаки, как собака метит столб... Я хочу, чтобы оставались какие-то отрезочки, запахи, по которым затем можно было бы восстановить какую-то картинку. Поэтому мне сейчас важна интенсивная деятельность... Я всё доделаю. Я очень четко рассчитываю свое жизненное время. Я очень хорошо научился себя внутренне контролировать».
Смотрите, что получается: молодой человек 23–24 лет постоянно думает об ограниченности своего пребывания на Земле. По крайней мере, эта мысль красной нитью прослеживается в его интервью. Мне кажется, это важный момент для понимания психологии раннего Курёхина. В военкомате, где у него случился очередной приступ, Сергей получил отсрочку от армейской службы. Он прислушивался к внутреннему голосу и жил как на пороховой бочке. Торопился, чтобы успеть всё сделать. Говорят, что его наручные часы показывали время на десять-пятнадцать минут вперед. И поэтому он старался каждую неделю, каждый день, каждый час своей жизни реализовывать максимальное количество идей.
Новые летчики
Летом мы все вместе поедем на юг, куда-нибудь на Черное море, в горы. У меня давняя мечта сыграть в горах, на открытом воздухе без зрителей, Софокла или Еврипида. Для самих себя, с музыкой, со всем, что возможно. Или снять фильм. Мы могли бы это сделать не хуже какого-нибудь Феллини или Антониони. Главное — знать, что сказать.
Что произошло с Курёхиным потом, в конце 1970-х?
В составе квартета Анатолия Вапирова он не пропускал ни одного джазового фестиваля: Красноярск, Абакан, Ярославль, Фергана, Сыктывкар. «Я весь в поездках, — писал Курёхин матери в июне 1979 года. — Были в Риге, Москве, Минске. У меня вся комната в афишах. Мы сейчас в другой организации, в Росконцерте. Они нас шлют в Москву (шесть концертов, с 5-го по 10-е), потом Рига и Ташкент. После всех гастролей я с ребятами уезжаю работать в Анапу месяца на полтора, в туристический лагерь. Там нужно играть танцы, а за это нам дают жилье, еду и так далее».
Во всех этих поездках и гастролях Курёхин чувствовал себя свободным мужчиной, ощутив на практике всю силу своего обаяния. «Женщины на него просто вешались, — рассказывал впоследствии Болучевский. — Потому что Сергей был не такой, как все».
Сергей Берзин вспоминает, что однажды они с Курёхиным приехали домой в сопровождении малознакомых барышень. Как это порой случается, одна из них была очень симпатичной, а другая — не очень. В разгар веселья, когда пьяные мужики начали разбираться, кому с кем танцевать, Курёхин сказал Берзину: «Ты знаешь, мне абсолютно всё равно». Простота и искренность таких признаний обескураживали.
В состоянии перманентной турбулентности Сергей вел себя как бывалый навигатор: «Первым делом самолеты, ну а девушки, а девушки потом». После развода у него было несколько романов: с будущей актрисой Ларисой Гузеевой, с хозяйкой салона на Петроградке Алиной Алонсо и с таинственной красавицей из Риги. Интересно, что за пределами искусства правил для Сергея не существовало: он мог быть плейбоем, влюбленным романтиком, уличным хулиганом или скучающим повесой. Как говорится, по ситуации.
В те волшебные годы Курёхин некоторое время снимал комнату вместе с Болучевским, и там происходило немало сюрреалистических историй.
«В этой компании постоянно царила какая-то странная веселуха, — вспоминает Рим Шагапов. — Сильно пьянствуя, мы завели разговор о том, что любой из нас может закадрить барышню на улице. А вот слабо ли нам выползти на карачках во двор и начать знакомиться? Эту идею подал Курёхин, который всегда был режиссером чего-то странного. В тот же вечер я, Болучевский, Курёхин и Вова Сорокин выползли друг за другом на Фонтанку. Задача была непростая — не вставая с четверенек, познакомиться с барышней. Первоначально это никому не удавалось, потому что все прохожие от нас шарахались. В итоге Володя Сорокин замер у ног какой-то девушки и начал жаловаться, что у него радикулит, и он не может встать. Барышня его подняла, погладила по спине, после чего Курёхин закричал: “Всё! Суши весла! Всем отбой! Победу одержал Владимир Сорокин!!”»
Но вернемся к музыке. В тот момент квартет Вапирова, который считался незыблемым флагманом ленинградского фри-джаза, переживал явный внутренний кризис. Как творческий, так и экзистенциальный.
«Мы с Сережей пытались внести в музыку Вапирова как можно больше клинического идиотизма, — вспоминает выпускник консерватории и участник всевозможных музыкальных авантюр Александр «Фагот» Александров. — Но Вапирову подобная анархия не очень нравилась».
Блестящий саксофонист, Анатолий Вапиров пытался привить своим музыкантам фундаментальный подход к крупным формам. Но Курёхин довольно скоро выжал из такого подхода всё, что было способно помочь ему в становлении, и на концертах откровенно скучал. В финале сотрудничества с Вапировым Курёхин выходил на сцену с ярким макияжем на лице и мог играть весь концерт, стоя спиной к фортепиано. Наигрывая при этом что-то инопланетное.
«В самый разгар вапировского пафоса мне прямо на сцене жутко хотелось нацепить красный шутовской нос, — откровенничал Сергей с друзьями. — Я больше не мог с серьезным лицом исполнять композиции под названием “С мечтой о мире”».
«Курёхин любил в музыке безумие, — вспоминает Максим Блох. — Он часто рассказывал, как Артур Браун приделал к себе пропеллер и летал с ним над залом. Еще Курёхин любил порассуждать про Штокхаузена. Особенно его восхищала пьеса, когда Штокхаузен заносил руки над клавиатурой и не играл несколько минут. Сережу всегда цепляли эти внешние штучки».
Так получилось, что в тот период снизило активность вильнюсское трио Ганелина, и саксофонист Владимир Чекасин оказался наиболее открытым для внешних творческих предложений. Курёхин не мог оставить такую заманчивую перспективу без внимания и тут же выехал в Вильнюс для репетиций новой программы.
Как вскоре выяснилось, они оказались партнерами, достойными друг друга, — два одиночества, два городских безумия. Поэтому не случайно, что именно они решили сделать в музыке что-то, равноудаленное как от джазовой традиции, так и от канонов современного авангарда.
«Мне очень нравилось, что в Чекасине есть элемент неконтролируемого сознания, — вспоминал впоследствии Курёхин. — В этом была полная оппозиция вообще всему. Это была уже совершенно другая среда».
Постепенно тандем Курёхин — Чекасин превратился в экспериментальный биг-бенд, который в октябре 1980 года дебютировал в ДК Ленсовета. По отзывам очевидцев, зрелище выглядело непрогнозируемо как по музыке, так и по визуальному ряду. Каждый из участников шоу, не запертый в мире однажды выработанных правил, вытворял на сцене всё, что хотел.
Президент рижского джаз-клуба Леонид Нидбальский более тридцати лет хранил записи выступления дуэта на фестивале «Ритмы лета», и это, конечно, надо слышать. Курёхин и Чекасин по очереди пели в разных тональностях: «Свинг-свинг, свинг-свинг...» Они были как наконец-то дорвавшиеся до новеньких самолетов летчики-испытатели. В бескрайнем небе авангарда их истребители парили настолько высоко и бесцельно, что сами пилоты порой забывали о задачах полета.