Александр Кушнир – Майк Науменко. Бегство из зоопарка (страница 13)
В то лето случилось несколько событий, которые кардинально повлияли на образ жизни Науменко. Все началось с того, что в июне 1978 года газета «Ленинградская правда» опубликовала сенсационный анонс, из которого следовало, что вскоре на Дворцовой площади выступят легендарный гитарист Карлос Сантана, фолк-певица Джоан Баэз и группа The Beach Boys. Эта акция подавалась в статье как культурная инициатива двух стран, в рамках которой планировалось снять фильм о советско-американской дружбе.
Накануне концерта сотни длинноволосых «детей цветов» собрались в центре города — по-видимому, в ожидании чуда. Когда стало понятно, что выступления все-таки не будет, весь джинсовый андеграунд двинулся по Невскому проспекту в направлении редакции «Ленинградской правды». Там их уже поджидали несколько грузовиков с солдатами, и дело закончилось избиением толпы сантаноманов, доверчиво собравшихся послушать концерт, совершенно невозможный в СССР конца семидесятых.
Дальше — больше. Вскоре городскими властями была разогнана хиппистская тусовка, распевавшая песни на ступенях Михайловского замка. Любопытно, что Майк не попал «под раздачу» только чудом, покинув место событий за несколько минут до облавы. К примеру, Гаккеля забрали на следующий день прямо с работы, и это был тревожный звонок. Самые обаятельные в мире тунеядцы и бездельники получили от властей однозначное предупреждение, и на него необходимо было реагировать.
Конкретно Майку, у которого истек срок действия справки о маниакально-депрессивном психозе, надо было «косить» от армии. Дело в том, что в свое время он придумал гениальный способ: не открывать дверь в квартиру и не подписывать повесток из военкомата. В течение нескольких лет этот нехитрый прием с успехом срабатывал. Но это был, как поется в одной песне, «не выход, а вариант».
Жизнь вынуждала Майка спешно социализироваться, и ему удалось устроиться на работу в Большой театр кукол, расположенный на улице Некрасова. В отделе кадров отставной чекист вручил ему трудовую книжку и оформил в коллектив на должность радиомеханика. Теперь Михаил Науменко был ответственным за магнитофоны и своевременное включение во время спектаклей всевозможной фоновой музыки.
Оглядываясь назад, необходимо напомнить, что до Театра кукол в биографии у Майка было несколько лет полной свободы. В его голове сочинялись песни, и все остальные события казались второстепенными. Деньги на жизнь он добывал из воздуха, то сдавая пустую посуду, то продавая пластинки, плакаты или джинсы. Порой имели место разовые заработки — к примеру, иногда Науменко с друзьями ходили разгружать ночью вагоны, а однажды Майку даже пришлось несколько месяцев поработать чертежником в научно-исследовательском институте на улице Пирогова.
Но в основном Майк существовал в аутсайдерском режиме — без стабильного трудоустройства и, соответственно, без денег. Мелкими карманными суммами (на метро и папиросы) его снабжали мама и сестра, а питаться он ездил домой, когда родители уходили на работу. Как правило, Галина Флорентьевна оставляла в холодильнике котлеты в кастрюльке, гречневую кашу и любимый сыном жареный лук. Он мог сам приготовить себе глазунью или сосиски, а найти место для ночлега коммуникабельному Науменко не составляло большой проблемы.
«Майк удивительным образом сочетал в себе совершенно разные вещи, — утверждал Родион. — Он мог выжить на семьдесят рублей, чтобы иметь возможность заниматься тем, чем он хочет. Но белый роллс-ройс с черным шофером постоянно маячили перед ним, как мираж».
При этом будущую звезду рок-н-ролла совершенно не смущало строгое начальство, и ему очень нравилась творческая атмосфера театра кукол. «Большой театр пукал», — любил шутить Науменко в кругу друзей.
Проблема была в другом — странным образом Майк категорически не желал быть радистом. Будучи стихийным буддистом и сознательным раздолбаем, он мечтал, чтобы у него в документах значилась должность «монтировщика декораций». И, поверьте, это был далеко не стеб.
«В понимании Майка нормальный монтировщик приходит на работу, выпивает с утра и продолжает это делать в течение всего дня, — рассказывал мне Иша. — А потом начинается прекрасный спектакль: открывается занавес, а на сцене лежит пьяный рабочий, ослепленный лучами. Он нехотя просыпается, чешет затылок и медленно уползает за кулисы. Вот такой «образ жизни» Майк считал идеальной работой. А заниматься звукорежиссурой ему казалось принудиловкой».
Куда более концептуально Майк проводил не трудовые будни, а всевозможные праздники. Именно в этот период он переболел внезапным желанием «поступать на классическую философию» и не на шутку увлекся андрогинными перевоплощениями в стиле Дэвида Боуи.
«С Лу Ридом и Марком Боланом все ясно — настоящие поэты, — вспоминал о доверительных беседах с Науменко его приятель и музыкант Александр Донских. — Но именно от Майка я узнал о чисто имиджевой группе New York Dolls. Он же посвятил меня в некоторые подробности публичных заявлений, почерпнутых им из англо-американской прессы. И, в частности, о возмущении Марка Болана, которого Боуи опередил в признании своей бисексуальности: “Об этом первым должен был заявить я!”»
Неудивительно, что склонному к эпатажности Майку тоже захотелось поэкспериментировать с подобной эстетикой. Как-то под Новый год он явился в гости к Вилли Усову, одетым в ярко-красное женское пальто. Каким образом радиомеханику театра кукол удалось продефилировать в таком виде по городу трех революций, было непонятно. Оценив произведенный эффект, Науменко сверкнул подкрашенным глазом, произнес праздничный тост и жеманно покинул квартиру, оставив семью фотографа в сильнейшем недоумении.
«В конце семидесятых Майк помогал мне с чертежами во время подготовки диплома, — вспоминал в интервью для книги Саша Самородницкий. — Я пригласил его домой, и он привез с собой кучу катушек Дэвида Боуи, которые мы в процессе подготовки непрерывно слушали. Тогда у Науменко была кличка “Боуи”, настолько сильно его вдохновляли студийные работы “звездного хамелеона”».
Вскоре Майк устроил очередной «огненный» маскарад дома у Фана, которого угораздило снять квартиру именно на Варшавской улице. Однажды зимним вечером басисту «Аквариума» позвонили в дверь. Открыв ее, он увидел на пороге Мишу Науменко в весьма необычном виде — в халате и домашних тапочках. Фан с супругой Зиной лишились дара речи. Майк посидел на кухне, поболтал о чем-то, выпил коньяку, и, вежливо попрощавшись, растворился в морозной ночи. И только через неделю Михаил Файнштейн с удивлением узнал, что его друг живет в соседнем подъезде.
Правила хорошего фона
Мне кажется, что в семидесятые годы у Майка еще не было жизненной философии, но присутствовало сильное желание проявить себя, выделиться и найти свою уникальную позицию. Тогда мы еще не знали, что за это часто приходится платить.
В конце семидесятых Майк старательно исполнял роль рок-звезды: то на летних танцплощадках с приятелями из «Капитального ремонта», то в составе «Группировки имени Чака Берри».
«Некоторое время я играл с «Аквариумом» электрическую рок-н-рольную программу в качестве лидер-гитариста, — рассказывал позднее Науменко. — Мы ярко одевались и накладывали на лицо килограммы грима. Это был кондовый, несколько запоздалый глэм-рок».
Однажды «Группировке имени Чака Берри» удалось сыграть вместе с «Союзом Любителей Музыки Рок» в экзотическом месте — актовом зале воинской части, базировавшейся на улице Шота Руставели. Вспоминавший осенью 2018 года этот концерт Владимир Козлов нашел у себя старенькую фотографию, на которой музыканты обеих групп собираются выгружать аппаратуру, и это выглядело крайне символично.
«Когда «Аквариум» играл на танцах, их программа состояла из классических рок-н-роллов, — вспоминала впоследствии Таня Апраксина. — Борис и Майк у одного микрофона представляли собой великолепную, просто незабываемую пару».
«Нам очень повезло, что в семидесятых создалось какое-то рок-н-ролльное поле в Петербурге, — признавался спустя тридцать лет Гребенщиков. — Я помню, как мы с Майком с восьми утра перевозили какие-то колонки и таскали какие-то ящики. Темно было, мы едем вдвоем и обсуждаем ситуацию. И сходимся на том, что это и есть настоящая жизнь. И мы могли получать двадцать рублей за концерт, но какие это были двадцать рублей! И какой это был концерт! Все было стопроцентно настоящее — мы создали себе воображаемый Лондон, и он в полный рост окупался».
Параллельно Майк с Борисом продолжали писать заметки в «Рокси», переводить музыкальные статьи и сочинять новые песни. Можно предположить, что вибрации эпохи ощущались ими настолько сильно, что их каждый новый опус оказывался шедевром. К примеру, в течение 1979 года Гребенщиков написал «Мой друг музыкант» и «Держаться корней», а Науменко — «Старые раны» и «Я возвращаюсь домой»: «К грязным полам и немытой посуде, к холодным простыням и увядшим цветам / Я возвращаюсь домой — к холодным сарделькам и яйцам вкрутую, к пустым бутылкам и разбитым пластинкам — домой».
Примерно тогда же машинописный журнал «Рокси» опубликовал первое интервью с Майком, где несостоявшийся инженер делился биографией и пытался рассуждать о своем творческом кредо: