Александр Кушнир – Кормильцев. Космос как воспоминание (страница 3)
Любопытно, что на одной из полок хранились мемуары маршала Жукова с автографом самого автора. В опальные годы Георгий Константинович командовал Уральским военным округом и частенько бывал в квартире у Кормильцевых. Бабушка с улыбкой признавалась Илье, что Жуков был в нее тайно влюблен и впоследствии прислал в подарок свою книгу «Воспоминания и размышления».
В школьные годы Кормильцев-внук сутками не вылезал из кабинета Виктора Александровича. Казалось, что его отцом был Курт Воннегут, а матерью – Франсуаза Саган. Причем особенно сильно Илья увлекался фантастикой – как отечественной, так и западной.
«Я читал романы Жюля Верна, мечтая стать капитаном Немо», – писал он позднее в одном из стихотворений.
Кроме того, будущий поэт учил наизусть целые поэмы и мог прочитать вслух объемные фрагменты из «Истории государства российского» графа А. К. Толстого.
Любопытно, что в одном из ранних интервью, отвечая на вопрос об источниках самообразования, Илья честно признался: «Библиотека моего деда». И сентиментально добавил: «Больше всего я любил книги, от которых можно заплакать».
Так же рьяно Илья увлекался переводами. К примеру, брал двуязычную книгу сонетов Шекспира и переводил английский вариант стихотворения на русский язык, а потом – наоборот. Затем сравнивал свой вариант перевода с книжной версией. Долго и кропотливо оттачивал свой будущий стиль максимально эрудированного рок-поэта.
Уже в начальных классах Илья увлекался не только книгами. Английская спецшкола № 70, где он учился, имела химический уклон. В возрасте десяти лет Кормильцев осилил таблицу Менделеева и начал применять теорию на практике. В магазине «Охотник» он с помощью Коли Соляника приобретал банки с порохом и ставил разнообразные пиротехнические эксперименты. К примеру, в результате штурма макета рыцарского замка пытливый ученик лишь чудом не взорвал квартиру, а после опытов с карбидом у него на лбу загорелся глубокий шрам.
Неудивительно, что в школе Илья был обречен стать белой вороной. Ровесники его недолюбливали, нутром чувствуя, что он – другой. Кормильцев раздражал их не столько своими знаниями, сколько необычной манерой поведения.
Он никогда не делал то, что было принято: не играл в футбол, не любил фотографироваться и бегать за девчонками, не участвовал в драках и постоянно делал что-то странное. После вызовов к директору мог кататься в истерике по коридору, громко обзывая учителей фашистами. И чем больше одноклассников собиралось лицезреть этот моноспектакль, тем громче Кормильцев вопил.
Как-то раз маленький Илья решил отомстить своим врагам. Не без помощи дедушки он изобрел невидимый клей, которым основательно намазал стулья в учительской. Утомленные борьбой с детьми, преподаватели рухнули на стулья, чтобы попить на перемене чайку. Прошу поверить, это чаепитие запомнилось им на всю жизнь. Поскольку отодрать фрагменты неживой материи от старинной древесины не смогли ни уборщица, ни завхоз, ни комсомольские активисты.
В кульминационный момент в учительскую заглянул взъерошенный Илья и невинно поинтересовался: «Скажите, пожалуйста, а почему у нас занятия не начинаются?»
Могильная тишина была ему ответом.
«В школе я был странной смесью ботаника и хулигана, – объяснял позднее Кормильцев. – Тихий омут, в котором, как известно, черти водятся. То мы школу травили слезоточивым газом, то какие-то взрывы устраивали. Победила в итоге дружеская ничья, потому что и школа стоит, и я жив».
Долгое время ровесники относились к Илье как к действительному психу. За спиной дразнили Кормушкиным, считали маменькиным сынком, препротивным очкариком и в итоге решили его проучить. Неблагополучные юноши, чье мелкоуголовное будущее было уверенно запечатлено на лицах, связали руки Илье и намазали известью глаза, повредив при этом роговицу. Защищать его было некому, и зрение оказалось испорченным навсегда.
Врачи прописали Кормильцеву очки, которые ему регулярно разбивали в драках. Как правило, после этих схваток его поведение становилось непредсказуемым, но незримые ангелы, похоже, хранили Илью уже тогда. Жив остался – и слава богу.
В старших классах в его семье случились значительные перемены. Светлана Алексеевна еще раз вышла замуж и родила второго ребенка. Теперь в их скромной хрущевской квартире на улице Большакова они проживали вчетвером: мама Света, Илья, отчим Владимир Георгиевич и сестра Ксения Устюжанинова.
«Я отлично помню комнату Ильи, которая казалась мне особенным местом, – вспоминает Ксения. – Там постоянно крутились пластинки и раздавались ни на что не похожие звуки. На двери висела акварель: огненно-красная пустыня, барханы, холмы, дорога.
По дороге идут босая девушка в развевающемся белом платье и по пояс обнаженный длинноволосый юноша в джинсах. Он с гитарой.
А над горами вместо солнца – огромный глаз в ореоле лучей!
Такая хипповская романтика, перерисованная с обложки какого-то рок-альбома, казалась мне окном в иной мир, фантастический и невероятный, где живет мой брат Илья».
Пиротехник
Я всегда был бунтарем… Родители, авторитеты – все нуждалось в свержениях и переменах.
В школьные годы Илье было скучно внимать старорежимным преподавателям, вооруженным советской идеологией и нафталиновыми методичками. Научная фантастика, журналы «Наука и жизнь» и «Иностранная литература» будоражили его мозг куда сильнее, чем, скажем, биографии классиков марксизма-ленинизма.
«У брата шли постоянные выяснения отношений с учителями, – рассказывает Ксения Устюжанинова. – Например, ему задали написать сочинение о Ленине. Звонит преподаватель маме: „Ваш сын написал прекрасное сочинение. Но проблема в том, что он написал не про Ленина, а про Шекспира!“ Откуда в нем взялся этот стойкий нонконформизм, даже непонятно».
Битвы со школьной администрацией начинались у Кормильцева прямо на пороге учебного заведения. За пару минут до звонка будущий вундеркинд прибегал на занятия в коротких штанишках и с перемотанной изолентой оправой очков. Как правило, несколько пуговиц на его рубашке отсутствовали, а пальто было застегнуто не по уставу.
На входе Илью с важными лицами ожидали преподаватели. Они вели жестокую войну со школьниками, посмевшими приходить на уроки с прическами в стиле Джорджа Харрисона. Однажды, цепко схватив Кормильцева, строгий завуч свободной рукой обрезал ему часть волос и отправил в парикмахерскую, наказав ему вернуться со стрижкой полубокс.
«Лязг холодных ножниц, я до сих пор слышу его у себя над ухом. / Днем и ночью чувствую прикосновение холодного металла к коже. / Вскакиваю с криком в середине ночи», – писал позднее Кормильцев в стихотворении «Ножницы».
По воспоминаниям очевидцев, горевал Илья недолго. Месть юного экспериментатора, тяготевшего к вселенской справедливости, получилась страшной. Для начала он просто попытался подорвать родную alma mater. А затем, активировав таинственную органическую реакцию, задумал вызвать газовый смерч, направленный на полное истребление школьных инфузорий.
«Атака была осуществлена с помощью боевого химического отравляющего вещества под названием „хлорацетофенон“, который Илья синтезировал прямо в лесу, – объясняет его брат Женя Кормильцев. – Пакет с хлорацетофеноном был аккуратно положен на школьную батарею, в результате чего состоялась массовая эвакуация учебного заведения, поскольку при нагревании смеси случился мощный слезоточивый эффект».
Еще до этой акции пытливый пиротехник начал посещать факультативные занятия по химии – именно этот предмет казался ему действенным оружием против школьного режима. Кроме того, новая учительница просто обожала мозги Кормильцева. В результате он твердо решил стать ученым-химиком, о чем торжественно сообщил как-то под вечер у себя дома.
«На подсознательном уровне связь между поэзией, магией и химией всегда ощущалась мной очень сильно, – вспоминал впоследствии Кормильцев. – Фауст же, явный протохимик, был моим любимым героем лет с тринадцати».
Вскоре Илья с блеском выиграл районную олимпиаду и удостоился экскурсионной поездки в город Тобольск. На родине Дмитрия Менделеева он знакомится с вундеркиндами-химиками из других школ. Это были реальные «головастики», с которыми он мечтал создать в коридорах родной школы «атмосферу католических кварталов Белфаста». Юный алхимик осуществлял производство детонаторов с помощью Жени Лейзерова и Коли Соляника.
«Каждую субботу вечная страдалица Светлана Алексеевна Зворская приходила в школу и шла прямиком в кабинет директора, – объясняет Ксения Устюжанинова. – Там ей выкладывали полный список того, что ее ненаглядный сынуля натворил. А он уже тогда был партизаном и противником мирового порядка».
Из-за конфликтов с учителями в семье нарастал разлад. Мама отчетливо понимала, что сын растет «другим человеком», далеким от ее идеалов. Светлана Алексеевна искренне мечтала воспитать детей в духе строителей нового общества и использовала для этого любые методы. Она в отчаянии наблюдала, как у сына не складываются отношения ни со школой, ни с отчимом, которого Илья «по-хорошему не любил».
Каждое лето мама Света брала сына в геологические экспедиции. Пару месяцев в году он трудился разнорабочим и таскал по уральским лесам и оврагам тяжеленные мешки с камнями разных пород. Илья настолько приноровился к такому образу жизни, что его перестали употреблять в пищу местные комары, буквально облетая стороной – не желали связываться.