Александр Кушнир – Аквариум. Геометрия хаоса (страница 9)
«Мне всегда нравился Jethro Tull, хотя я взялся за флейту совершенно по другому поводу, — объяснял мне Дюша спустя много лет. — Я учился на ней играть на примере Джереми Стейга. В середине семидесятых я услышал его пластинку и пришёл в восторг. Мне стало понятно, что в двадцать лет не поздно изучать новый инструмент, поэтому я просто взял и научился».
По иронии судьбы я расшифровал эти воспоминания в день 65-летия Дюши, и это отличный повод рассказать, как мне довелось брать у него интервью. Так случилось, что в середине девяностых Андрей Игоревич приехал вместе с Фаном, барабанщиком Петей Трощенковым и гитаристом Наилем Кадыровым завоёвывать столицу. Несмотря на то что я вписал его группу «Трилистник» к себе домой на Преображенку, Дюша всячески отбивался от любых журналистских вопросов. Но когда всё-таки согласился, я даже не подозревал, в какое испытание превратится эта беседа. Тем более начало не предвещало никаких конфликтов и мне искренне казалось, что «всё идёт по плану».
«С самого первого дня мы в “Аквариуме” жили одним настроением, одними событиями, сидели на одних кухнях, пили кофе, бродили по одним улицам, — терпеливо втирал мне Романов очевидные вещи. — Боб писал песни, приносил их и показывал нам. И когда была возможность включить магнитофон, мы старались тщательно зафиксировать наше состояние. Какая в тот день стояла погода? Шёл дождь, светило солнце, был снег? Или мы были на пляже с самого утра? Возможно, накануне состоялся концерт и нас прихватили менты… А сегодня у кого-то заболел зуб или случились проблемы с девушками».
Однако вскоре Андрей начал терять интерес к разговору и стал игнорировать вопросы. Полагаю, что его в тот момент интересовал исключительно «Трилистник», а всё остальное казалось ошибками молодости. Впрочем, я могу заблуждаться. В итоге господин Романов дошёл до того, что в полемическом азарте начал сравнивать свою торговлю арбузами во время записи альбомов с… гипотетическими абортами у моих девушек. Потом, правда, он смягчил настрой и даже выдал любопытную теорию.
«В течение многих лет “Аквариум” работал как ателье искусств, центром которого являлись несколько интеллектуально заряженных личностей: Боб, Джордж, Фан, ваш покорный слуга и, чуть позднее, Сева Гаккель, — вещал Андрей Игоревич, размахивая руками. — Это был пиратский корабль, который ежедневно плыл по океану познания: Кастанеда, Гоголь, Beatles, Jethro Tull, Эрмитаж и театр Товстоногова. Тогда мы часто ходили в “Кинематограф”, это как “Иллюзион” в Москве — постоянный лом. Я не знаю, как именно мы туда попадали, но. попадали».
Я уже собирался выключить диктофон, но Дюша никак не мог угомониться. В качестве десерта на плёнке осталось его категорическое высказывание: «Я не увлекаюсь исследованием “Аквариума”, пусть этим занимается сам Борька».
Как восклицал в своё время загримированный под Ленина артист Щукин, это был «форменный идиотизм или полная измена». Я реально посочувствовал Гребенщикову, который был вынужден постоянно искать компромисс в общении с «партизанами подпольной луны». На собственной шкуре я осознал, о ком конкретно поётся в песне «Мой друг музыкант». И не сильно удивился, когда прочитал фразу, вскользь брошенную Бобом в начале восьмидесятых:
«Мы пришли к тому, что “Аквариум” стал существом, абсолютно независимым даже от меня. И как бы я ни пытался в последнее время этим управлять, это управление будет чисто внешним».
В финале этого рассказа уместно вспомнить, что спустя несколько лет Дюша закончил написание фолианта «История “Аквариума”. Книга флейтиста». В этой очаровательной непоследовательности и была скрыта вся суть Андрея Романова — одного из краеугольных камней в историческом фундаменте группы.
По воспоминаниям очевидцев, в студенческий период музыканты «Аквариума» постоянно страдали мощными литературными извержениями. Они круглосуточно писали поэмы, рассказы и даже пытались ставить пьесы. Так, например, Борису с Маратом удалось наваять сразу несколько изящных произведений: «Случай в Версале», «Случай в Антарктиде» и «Случай на Литейном». Все они были посвящены постоянным допросам и домогательствам со стороны следователя по фамилии Шмоткин, которого мучительно интересовала финансовая сторона проведения сейшенов. В итоге этот чиновник прочно занял своё непочётное место в истории ленинградского андеграунда. Оцените сами:
Лидировал же в этом литературном марафоне Анатолий Августович Гуницкий, любивший воплощать в жизнь свои «гимны абсурда» в окрестностях Инженерного замка.
«Когда на ступеньках появлялся Джордж, то в действие вступали все, кто там находился, — писал Дюша в “Книге флейтиста”. — Роли распределялись по принципу, чтобы было поменьше слов. Текст переписывался на листочки из тетрадок, и тут же шёл прогон того, что нам нужно говорить. Это и было генеральной и единственной репетицией спектакля».
Примечательно, что этими перфомансами эксперименты Джорджа не ограничивались. Давайте предоставим микрофон одному из участников событий.
«Джордж с Тихомировым заходили ко мне каждое утро, — рассказывал Марат. — Они вытаскивали меня из постели, и мы отправлялись шляться по городу. Естественно, шли в “Сайгон” выпить “маленький двойной”. К слову, Джордж терпеть не мог кофе и, как правило, брал “большой простой”, то есть просто коричневую воду. Потом мы долго гуляли, прислушиваясь к разговорам, и выискивали смешные фразы. Так готовился материал для будущих пьес. Если же нам ничего не подворачивалось, мы развивали “теорию мелкой рыбы” — очередного космогонического произведения Гуницкого, объяснявшего происхождение Луны и предсказывавшего появление ещё одной. Мы с Джорджем были большими поклонниками абсурда и гротеска, а Тихомиров сумел вставить в нашу теорию образ Джорджа Харрисона, который любил погружаться в индийские штучки, а значит, был очень крут».
Как утверждает история, в разгар этих духовных поисков на горизонте появился театральный режиссёр Эрик Горошевский, который предложил музыкантам поэкспериментировать с литературными опусами Гуницкого.
«Серёжа Курёхин обратился ко мне с просьбой посмотреть пьесы своих знакомых, — объяснял Горошевский. — Мы встретились во дворике Строгановского дворца, верхом на маленьких сфинксах. Пришли Джордж и Боб. Я прочитал пьесы, мне понравились джорджевские “Метаморфозы положительного героя”. Я выдвинул условие: “Соберите команду, тогда мы сможем поставить спектакль”».
Идеей нового театра — «с декорациями, репетициями, интригами, любовными приключениями» — мгновенно заболели не только музыканты, но и всё студенческое братство. В частности, Лёня Тихомиров в считанные месяцы стал настоящей звездой, исполняя на театральных подмостках песню «Над небом голубым».
«Я попал в этот театр, когда они репетировали на примате, — вспоминал идеолог группы ZA. — И Горошевский рассказал, что Лёша Хвостенко пел когда-то кайфовую песню про волшебный город… Мол, композицию никто не помнит, поэтому мне нужно купить пластинку с лютневой музыкой, на которую она была напета. Предполагалось, что мелодию с диска я легко сниму, а стихи мне продиктуют. Вот так я и стал исполнять песню “Рай (Над небом голубым)”, которую многие затем услышали в спектакле “Сид”».
Театральная студия на начальном этапе была свободомыслящей и, по замыслу режиссёра, стремилась к синтезу театра и рок-сцены. По этой причине все репетиции начинались с процесса глубокой медитации, когда артисты садились в позу лотоса — как правило, с последующим выходом в астрал. В результате новые формы творческого самовыражения, предложенные Горошевским, не на шутку увлекли всю компанию «Аквариума».
К примеру, Гребенщиков досконально проштудировал монументальный труд Станиславского «Моя жизнь в искусстве». Но вскоре выяснил, что в этой новизне присутствуют и некоторые минусы: как и всякий талантливый психолог, Эрик Генрихович работал с юными душами на грани фола. Он любил «нагнать волну» и наобещал актёрам большие залы, славу и стремительную карьеру. Но сразу поставил молодых артистов перед дилеммой — или театр, или «Аквариум». Тогда из уст режиссёра-тирана и прозвучала эпохальная фраза: «Ребята, я всех предупреждаю: группа группой, а спектакль спектаклем. И не надо, пожалуйста, это смешивать!»
Для плодотворной работы ученику известного режиссёра Георгия Александровича Товстоногова требовалась настоящая секта — когда в жертву идеям приносилось абсолютно всё. С такой парадигмой Боб, Фан и Марат согласиться не могли и вскоре покинули проект.
У меня в архивах сохранилось рукописное интервью Гребенщикова для журнала «Рокси», испещрённое его поздними правками. Отвечая на вопросы об истории «Аквариума», Борис трактовал события 1974 года следующим образом:
«Джордж всегда увлекался театром, а меня он никогда особенно не интересовал. Мы просто писали пьесы, но совершенно не думали о том, что их можно ставить. Это был метод самовыражения, появившийся у нас задолго до “Аквариума”. Потом, когда возникла возможность ставить пьесы в театре, Джордж заинтересовался этим очень сильно. Я увлекался постановками не так явно, но как-то пошёл на поводу, и мы некоторое время плотно занимались ими.