И в погребе на старое вино.
Хотел бы я в разумный небосвод
Поверить, в предначертанность орбит,
Хотел бы я поверить, что живет
Душа и там, где наших нет обид,
Что хаос – заготовка вещества,
Строительный несметный матерьял,
Подручная основа волшебства,
Чудесная возможность всех начал.
«Боже, ты показываешь зиму…»
Боже, ты показываешь зиму
Мне, чехлы и валики ее,
Тишину, монашескую схиму,
Белый снег, смиренье, забытьё,
И, организуя эту встречу,
Проверяешь десять раз на дню:
Неужели так и не замечу,
Чудных свойств ее не оценю?
Оценю, но словно против воли,
Еще как! – желанью вопреки,
Все ее чуланы, антресоли,
Где лежат платки, пуховики,
Все сады, парадные палаты
И застенок заднего двора…
Есть безумье в этом сборе ваты,
Меха, пуха, птичьего пера.
Боже, ты считаешь: я утешен
Рыхлой этой грудой, тишиной.
Мы имеем дело с сумасшедшей!
Приглядись к ней пристальней со мной:
Сколько белых полочек и полок,
Всё взлетит, закружится, чуть тронь.
Я боюсь усердья богомолок
И таких неистовых тихонь.
«Первым узнал Одиссея охотничий пёс…»
Первым узнал Одиссея охотничий пёс,
А не жена и не сын. Приласкайте собаку.
Жизнь – это радость, притом что без горя и слез
Жизнь не обходится, к смерти склоняясь и мраку.
Жизнь – это море, с его белогривой волной,
Жизнь – это дом, где в шкафу размещаются
книги,
Жизнь – это жизнь, назови ее лучше женой.
Смерть – это кем-то обобранный куст ежевики.
Кроме колючек, рассчитывать не на что, весь
Будешь исколот, поэтому лучше смириться
С исчезновеньем. В дремучие дебри не лезь
И метафизику: нечем нам в ней поживиться.
«Облака выбирают анапест…»
Облака выбирают анапест,
Им трехстопная мера мила.
Я послушен их воле, покладист,
Хорошо мне сидеть у стола.
Небосвод по-весеннему вымыт,
И на синем клубятся они.
Их никто у меня не отнимет.
Я присвоил их все, извини.
Ключевое, опорное слово
Отвечает за нужный мотив.
Хаотично летят, бестолково,
Дым фабричный с собой прихватив.
Я прибрал их к рукам на минуту,
Уподобил садовым цветам,
Но глаза отведу – и забуду,
И легко их другому отдам. 
