Как будто бабочек рассматриваешь рой,
Повадку томную Эмилий и Амалий.
И странной кажется мне пышнотелость дам,
Эмалевидная их белизна и нега.
Захлопни рыхлый том: они не знают там
Ни шага быстрого, ни хлопотного века.
Железо красные тона давало им,
И кобальт – синие, и кисть волосяная
Писала тоненько, – искусством дорогим
Любуюсь сдержанно – чужая жизнь, иная.
На что красавица похожа? На бутыль.
Как эту скользкую могли ценить покатость?
Мне больше нравится наш угловатый стиль,
И спешка вечная, и резкость, и предвзятость.
«Какая-то птица спросонок в гнезде встрепенулась…»
Какая-то птица спросонок в гнезде встрепенулась.
О, как хорошо мы в ночной угнездились тени!
Откуда я знаю, что ты в темноте улыбнулась?
Но знаю! Улыбка, наверное, солнцу сродни.
Еще потому, что подушка, набитая пухом,
Какие-то птичьи внушает короткие сны,
Я весь начеку, словно птица, – что делать со слухом?
В нем треск застревает, и шорох, и шелест весны.
И странно, что в этом огромном, распахнутом мире,
Не склонном кого-то щадить, вообще выделять,
Есть эта возможность вдвоем оказаться в квартире.
О ночь, в твоих складках так страшно, так весело
спать!
Наверное, в скалах, в расселинах их и разломах
Так ласточки виснут, за счастье цепляясь крылом,
Под бурей, под ветром… нелепый какой-нибудь
промах…
В каком мы прекрасном и бедственном мире живем!
«В одном из ужаснейших наших…»
В одном из ужаснейших наших
Задымленных, темных садов,
Среди изувеченных, страшных,
Прекрасных древесных стволов,
У речки, лежащей неловко,
Как будто больной на боку,
С названьем Екатерингофка,
Что еле влезает в строку,
Вблизи комбината с прядильной,
Текстильной душой нитяной
И транспортной улицы тыльной,
Трамвайной, сквозной, объездной,
Под тучей, а может быть, дымом,
В снегах, на исходе зимы,
О будущем, непредставимом
Свиданье условились мы.
Так помни, что ты обещала.
Вот только боюсь, что и там
Мы врозь проведем для начала
Полжизни, с грехом пополам,
А ткацкая фабрика эта,
В три смены работая тут,
Совсем не оставит просвета
В сцеплении нитей и пут.
«На выбор смерть ему предложена была…»
На выбор смерть ему предложена была.
Он Цезаря благодарил за милость.
Могла кинжалом быть, петлею быть могла,
Пока он выбирал, топталась и томилась,
Ходила вслед за ним, бубнила невпопад:
Вскрой вены, утопись, с высокой кинься кручи. 
