Александр Куревин – Дивная ночь на Ивана Купалу (страница 3)

– Мишка! – узнал, наконец, Маторин. – Вот так встреча! – Когда-то ведь за его сестрой ухлестывал, но не сложилось. – Сто лет не виделись!

Обнялись, друг друга по плечам похлопали.

– Здорово, Петр, – пожал руку Шарыгин Цирюльнику.

– Ну что, со встречей!? – Маторин разлил по рюмкам.

Чокнулись, выпили.

– Ну, рассказывай, как живешь. Сестра как?

– Сестра нормально, – ответил Шарыгин, – в Сормове с мужем живет. Двое детей: старший пацан и девчонка. А я… – Шарыгин на секунду замялся. – Окончил техникум в Костроме после армии. Потом институт технологический, на вечернем. Женился, сына родили. Работал на производстве, дорос до главного инженера Костромского промкомбината… Да, было неплохо, но… разладилось. А! – махнул рукой Шарыгин. – Прорвемся! Давайте хлопнем еще по одной! Расскажи лучше ты как, Иван? Я слышал – большой человек в пароходстве?

Маторин не стал лезть в душу к другу детства, что там у него стряслось, стал рассказывать о себе так, как он любил и умел, подробно, подогревая периодически интерес слушателей вовремя сделанной паузой. На полчаса он завладел вниманием сотрапезников своими байками:

– … Когда наша посудина села на мель с товарищами из горкома на борту, я думал, все, приплыли! Спишут к чертовой матери.

– Как же обошлось? – последовал ожидаемый вопрос Шарыгина.

– Напоили их посильнее, чтобы чувство юмора проснулось, да посмеялись. Однако перестарались маленько. Наутро у товарищей головушки бо-бо… Влепили все же выговор помощнику, его вахта была. Для меня, капитана, обошлось…

«Как это знакомо», – подумал Шарыгин.

Петр Травин по прозвищу «Цирюльник» промолчал, хотя отлично знал, кому обязан был Маторин не только сохранением должности, но и последующей карьерой.

В этот же вечер, после того, как выпили еще и еще, разговор пошел по душам, и Маторин узнал до конца историю Шарыгина.

– Жена другого себе нашла, – Михаил расстегнул ворот рубашки, – я на нее зла не держу. Молодец, что сумела! Когда меня посадили, ей сорок пять стукнуло. Видно, не зря говорят: «Сорок пять – баба ягодка опять…» Сын на Севере работает. В отличие от своего отца, по доброй воле… А вот с директора своего бывшего хочу взыскать! Они ведь, мои бывшие товарищи по цеху, живут и ныне припеваючи как ни в чем не бывало. Разжирели. Хоть бы раз передачку прислали! Ну, ничего…

Все были уже достаточно хороши. Маторин и не вспомнил бы эту пьяную откровенность друга детства, да только с ними был еще один, не совсем обычный слушатель. Цирюльник пил наравне со всеми, но, казалось, это никак на нем не отражается. Он мало участвовал в разговоре, только похлопывал Шарыгина по плечу, мол, не бери обиду близко к сердцу. Но тот уж вовсе не обиду свою раздувал, а вел речь о конкретных планах.

– Я же все про них знаю! Когда, кто, сколько. А они и думать обо мне забыли. Знаю, где касса хранится, когда пополняется. Руку протяни только и возьми!

Маторин счел, что разговор этот из цикла «пьяному море по колено», и ушел спать.

На другой день поехали на реку, варить уху. Брат взял машину на скобяной фабрике, дававшей работу всей деревне. Вчерашний разговор, к удивлению Маторина, имел продолжение. Теперь больше говорил Цирюльник:

– Надо помочь Мише восстановить справедливость, – убеждал он Маторина. – Пусть он получит свое с барыг.

Это было первое такое словечко, слетевшее с уст Цирюльника. Маторин понял, что дело принимает серьезный оборот. Травин, очевидно, был не из тех, кто бросается словами. Ивану Александровичу стало страшновато и… интересно. Что вор задумал?

– Я растрясу цеховиков. Миша дал мне весь расклад. Тебе, Ваня, надо будет лишь организовать какое-нибудь служебное суденышко, вывезти кассу из Костромы по воде, по суше стремно. Недалеко. До одной пристаньки. Там я встречу твоего перевозчика, лаве заберу и все.

– Петя, – насупился Маторин, – я всегда рад помочь своим, но…

– Тем более, и свои тебя выручали, – вставил Травин.

Конечно, Маторин помнил, что заместитель начальника пароходства, спасший его тогда, перешедший теперь на партийную работу, приходится дальним родственником Цирюльнику. Седьмая вода на киселе, да и не общались они никогда, быть может, и Цирюльник блефует, щеголяя родственной связью, но как проверишь?

– Я все понимаю, Петя, но мне есть, что терять. Если милиция…

– Какая милиция, Иван? Кто станет мусоров звать, цеховики, что ли?! Помоги, нам, родная ментовка, вернуть обратно то, что мы у государства отчекрыжили?

Маторин задумался: «А действительно, причем тут милиция?»

– Твоя задача лишь организовать перевозку. И за это – двадцать пять кусков!

– Двадцать пять тысяч?

– Да. Минус то, что ты отдашь перевозчику. Сам решай, сколько ему отстегнуть. Жадничать не надо. Втемную использовать его не стоит, лучше сказать, что везет. Пусть осознает ответственность. Дай ему пять кусков, мой совет.

– А твой интерес? – не удержался все же, спросил Маторин.

– Нормальный вопрос, – успокоил его Цирюльник. – Миша тоже получит двадцать пять кусков. А я возьму себе пятьдесят. Он говорит, там, в кассе, сто кусков всего будет. Понимаешь, так справедливо, Иван. Это я делаю дело, только я. Иное мне и не по чину, если честно. Без обид! Миша дает наколку, твоего человека я нанимаю доставить деньги. Это ясно? Нет никаких нас с вами, все проворачиваю я один. Именно мне базарить с костромскими придется, если стрелку забьют. Не вы же барыгам растряску даете! К тому же, требуется подготовка. До основного не раньше, чем через месяц, дойдет.

Все намечалось так, как задумал Шарыгин, которому Цирюльник отводил теперь роль простого наводчика.

Паша хотел спросить у своего декана, что это за «теплопартия» такая, в которую он распределился для прохождения практики, но все не решался. Вдруг окажется, что он еще с первого курса должен был знать, что такое «теплопартия», а он ни сном, ни духом?

Хотя, вряд ли, конечно. С первого курса они штудировали историю другой партии, и он все же осмелился:

– Александр Потапович, скажите, пожалуйста, мне, троечнику, что это за «теплопартия»?

– Есть такая партия, Павельев, – прогудел своим приятным баритоном декан. – Скоро узнаешь.

Он вручил Паше направление. Павельев с благоговением – не дай бог помять! – спрятал официальную бумагу в пластмассовый дипломат – «мыльницу». На кожаный кейс он еще не заработал, и, судя по всему, заработает не скоро. Чтобы грести деньги лопатой, надо было распределяться в какое-нибудь Обь-Иртышское или Амурское пароходство, а для этого вовремя сдавать зачеты и экзамены. Пока он подтягивал свои хвосты, кто-то другой услышал, как «под крылом самолета о чем-то поет зеленое море тайги». А он отправляется на родную матушку-Волгу. Конечно, не на пассажирский теплоход, где весело, музыка, девчонки хохочут, и даже не на сухогруз какой-нибудь. Уж про «Сибирский» финской постройки с «кондишэном» говорить не приходится, – хотя бы на «Волго-Дон», или «Шестую пятилетку». Нет! В какую-то «теплопартию», иными словами, черт знает куда! Плохо будет, если там в курсе, что к ним ссылают одних недоразвитых, – теплый прием, «задекларированный» в названии партии, тогда ему обеспечен!

Павельев покинул стены вуза, шепча под нос что-то типа: «Альма твою матер», – и отправился искать свою местечковую каторгу. Почему-то он, хоть и испытывал некоторое любопытство, все равно хорошего не ждал. Имелись предчувствия, что вся эта романтика – река, природа, восходы и закаты, а может, даже и рыбалка – будет отравлена тем, что попадет он все-таки на «производство», такое же скучное, как заводской конвейер, хоть и плывущее себе потихонечку по Волге.

Паша добрел до Черного пруда, и, обойдя стороной, от греха подальше, пивной ларек, сел в первый трамвай, чтобы спуститься мимо кремля вниз, на улицу Маяковского.

Усмешку, как обычно, вызвало название остановки: «Скоба», – произнесенное вагоновожатым так, словно нос ему зажали бельевой прищепкой. Павел вышел и зашагал вдоль по Маяковке, отыскивая глазами нужный номер дома. Наконец нашел. Пройдя через арку, увидел перед дверью табличку:

Министерство речного флота РСФСР

Волжское объединенное речное пароходство

Теплотехническая партия

Ступеньки вели вниз, в цокольный этаж. «Только бы экзаменовать не начали», – думал

Павельев. Он сильно опасался, что недостаточно подкован для члена партии, даже теплотехнической. Потянул на себя ручку двери, вошел внутрь помещения и увидел несколько человек. Справа за столом сидела женщина средних лет, крашеная блондинка приятной наружности, слева, с лицами, обращенными к ней, расположилось несколько мужчин – хмурых, как положено производственникам. Павельев был совершенно согласен: чему на производстве улыбаться?

– Здравствуйте! – обвел он взглядом присутствующих, и, поскольку глаза мужчин были обращены к женщине, то и он в итоге остановил свой взгляд на ней. – Меня к вам из Водного института направили.

Женщина кивнула и протянула руку за бумагой, которую Паша заблаговременно извлек из «мыльницы». Он сделал несколько шагов и вручил даме направление.

– Тимофей Сергеевич, принимай пополнение! – обратилась та, пробежав глазами документ, к одному из сидящих на стульях джентльменов с серыми лицами. Тот, кого она назвала «Тимофей Сергеевич», не спеша поднялся, сохраняя серьезную мину, подошел к ней, взял бумагу и долго смотрел.