Звону много, смыслу нет.
Я нашел под подворотней
Приболотный, приворотный.
Легкой славы корешок…
Трех чертяк с лесных опушек.
Двух поповен, трех старушек
На Парнас я приволок.
Сколь приятно в вечер росный
Поблудить с старушкой постной, —
Бородавки пощипать.
До утомы и одышки
У косматых ведьм подмышки.
Щеки-щетки щекотать…
Ой, Ярило, в бор за прудом
Приходи, займемся блудом, —
И, взглянувши нам в лицо,
Древний Хаос воссмеется,
И с моих стихов прольется
Смертным — всмятку яйцо.
Древний Хаос потревожим.
Мы ведь можем, можем, можем.
Недовольный миром бренным,
Я с Хаосом довременным
Как-то выпил брудершафт.
Как на карточке единой
С ним снимусь я с вещей миной, —
Будет миленький ландшафт…
Из земных стремясь окопов.
По плечу его похлопав, —
«Что, брат, — молвлю, — друг Хаос?»
Обниму, не церемонясь,
И Хаос, седой как Хронос,
Мне ответит: «Ничего-с!..»
У меня ли в рифме нежной
Космос, древний и мятежный,
С миром будней сопряжен.
Что смешно и все, что жутко, —
На проспекте проститутка,
С медной бляхой «фараон», —
Млечный Путь, и Рак, и Рыба,
И Ярила, и Барыба,
И поповны пуховик.
Невский с звонами и давкой,
Злая ведьма с бородавкой
И проказник Адовик…
Барыбушка, Барыбушка, Ярила и Удрас!
Нас четверо, нас четверо — и не понять всех нас.
Пресветлый мир-миленочек, еще ль ты мне не мил!
За шиворот, за шиворот я славу ухватил…
Со славою под мышкою, — дивись, честная Русь!
С Хаосом я под рученьку по Невскому пройдусь..
Михил Кузмин
Ах, уста, целованны столькими.
Столькими другими устами.
Вы пронзаете стрелами горькими,
Горькими стрелами, стами
Ах, любовь минувшего лета
За Нарвской заставой, ставой.
Ты волнуешь сердце поэта.
Уж увенчанного славой, авой.
Где кончался город-обманщик
Жили банщики в старой бане.
Всех прекрасней был Федор банщик.
Красотою ранней, анней.
Ах, горячее глаз сверканье.
