Александр Куприн – Сатирикон и сатриконцы (страница 83)
Ей уже приходилось за время своей краткой «пророческой» деятельности наталкиваться на резкое, на смешливое отношение.
— У вас есть родители? — спросил Калманович.
— Я с ними поссорилась.
— Почему?
— Так.
Она повернулась зачем-то, и репортер заметил, что юбка у нее сзади приколота английской булавкой.
Почему-то эта мелочь и еще то, что каблуки были стоптаны, вызвало у него жалость к ней.
— Вы уже давно в столице? — спросил он.
— Около месяца.
— Хороший город, не правда ли?
— Очень хороший. Скажите, вы видели Шаляпина? Я так хотела бы видеть его!
Репортер сразу почувствовал, что имя Шаляпина тут может дать широкие возможности, и, не шевельнув ни одним мускулом на лице, соврал с той спокойной, прожженной, каленой наглостью, которая обычно убеждает до конца, не вызывает сомнений:
— Шаляпина? Это очень просто. Хотите, я вас завтра познакомлю с ним? Федя — мой старый приятель.
Злое чувство к репортеру так же быстро исчезло у пророчицы, как и появилось.
— Голубчик, непременно! Спасибо! Я буду вам так благодарна.
— Пожалуйста! Не стоит.
Он говорил с ней как старый знакомый, не расспрашивая больше о пророчестве, но знал об этом больше, чем она могла предполагать.
Выходило как будто, что пророческий дар — у него.
Она показывала ему письма баронесс, но он вяло просматривал их и ничего не говорил.
— А зачем это вам? — спросил он вдруг.
— Что?
— А вот это… пророчество?
Она смутилась, но он быстро переменил тему:
— Так хотите познакомиться с Шаляпиным?
— Да. Хочу.
Она чувствовала, что боится его, и это чувство усиливалось.
Он взял свое пальто и зевнул.
— Не спал всю ночь. Играли в железку. Шмен-де-фер. Один мой товарищ выиграл сто восемьдесят рублей. Как вам это нравится? А?
— Вы уходите? Я тоже должна уйти.
— Ну что ж, идемте вместе.
Она надела длинную провинциальную шубку и вышла с ним.
— Жаль, что я не могу написать о вас в моей газете. Серьезная газета. Жаль!
— А почему нельзя написать?
— Ну, что это за материал — пророчица? Нет. Это не материал для серьезной газеты. Заведующий хроникой будет смеяться. Что это за материал? Вот беседа с испанским послом — это материал. Вчера у меня было. Не читали? Сто пятьдесят строк. Куда вы идете?
— К баронессе Краузе. Она обещала меня познакомить с графиней Грековой.
— Э! На что вам? На черта вам вся эта история? Бросьте! У меня на сегодня есть два билета в театр миниатюр. Хотите, пойдем вместе?
— Не знаю… Вот если смогу — с удовольствием.
Она говорила правду. Баронесса и старушки надоели ей, а здесь просто был человек, с которым можно было держаться по-человечески.
— Ну, до свиданья. — сказал он. — Я приду к вам с восемь часов вечера.
— Хорошо. Приходите.
В восемь часов вечера он не пришел.
Пришел на другой день, под вечер.
В комнате пророчицы было не убрано. На столе стоял недопитый стакан воды. Лежала скомканная трехрублевка.
Девушка сидела в углу, с платком на плечах… Ее умные глаза были грустны.
— Отчего же вы не пришли вчера? Я вас ждала. Не поехала к баронессе и никого не принимала.
— Очень виноват. Извиняюсь. Зато сегодня я свободен. Посидим, поговорим, а потом поедем к Шаляпину. Я вас познакомлю. Хорошо?
Девушка заволновалась.
— Я вам очень благодарна. Садитесь. Как ваше имя-отчество?
— Георгий Николаевич.
— Посидите. Георгий Николаевич! С вами так интересно! Сейчас уберут. Простите, тут не убрано.
Калманович снял пальто и, как вчера, расправил полы визитки.
— Ну, теперь давайте познакомимся. Вы мне очень нравитесь.
— Что вы? — засмеялась девушка.
— Я уверен, что Шаляпину вы тоже понравитесь.
— Что вы? Что вы? Ах, что вы делаете!..
…Через два часа они были близкими друзьями.
— Бросьте это пророчество! — говорил репортер, целуя ее, ошеломленную, усталую, обезумевшую. — Что это за профессия — пророчица? Это же чепуха с точки зрения серьезной газеты. Бросьте!
— Георгий… милый… Я так одинока… У меня никого нет… кроме тебя.
Калманович причесывал курчавые волосы перед маленьким зеркальцем.
— А с Шаляпиным ты меня познакомишь? — спросила пророчица.
— Конечно, познакомлю! — серьезно ответил Калманович. — Завтра приду и познакомлю. Это пустяковое дело. Я у Феди свой человек.
Живая мебель
Господин Икай сидел на спине человека, стоявшего на четвереньках. Человек служил ему креслом. Это кресло было удобно: сиденье — теплое и прочное, спинка — нежная и ароматная, ибо это была грудь молодой здоровой женщины, умевшей стоять неподвижно, а перилами кресла, на которых покоились руки Икая, были изящные плечики двух девочек-подростков. Эти девочки были настолько крепки, чтобы выдерживать тяжелые руки Икая, и в то же время настолько чутки, чтобы улыбаться именно тогда, когда культурному человеку тоскливо и так хочется, чтобы ручки кресла улыбались.
Икай был мягок и по-своему сердечен: он берег свою живую мебель.
Выносливый человек, на спине которого он сидел, а также женщина и девочки — все составные части кресла — часто, в определенные сроки, чередовались. Их сменяли такого же роста, телосложения и качества люди.