Александр Куприн – Сатирикон и сатриконцы (страница 33)

Врачом, полотером, судьей. Маркёром, писцом, футуристом, В нужде — городским головой. Судьба не перечила хмуро. Удаче он не был чужой: Он стал королем Сингапура И даже индийским раджой.  «С открытой душой паладина И с жутко неполной сумой В родной переулок Берлина Фриц взял и вернулся домой. Из окон увидевши Фрица, Сдержавшего строгий обет, В истерику впала девица, Любовь сохраняя шесть лет. В восторгах два дня пламенея. Поэт ей событья раскрыл, Вдруг Клара спросила, бледнея: «А ты… в унтерах не служил?..» «Что? Я — в унтерах?! Да к чему же: Я так покорю тебе мир». — «Как, — вскрикнула Клара, — быть мужем. Не зная, как носят мундир?!. Иди! Потеряла охоту Быть нежной с таким дураком!» И верите ль: в ту же оубботу Венчалась с одним денщиком… Фриц запил… И с видом апаша В пивных напивался и сох, А вежливый Кларин папаша Кричал ему ласково: «Hoch!»[2]

* «Ура!» (нем.).

Вспомните!

Юбилейное

Много вас, в провинциальной тине Утопивших грустно имена. Все еще питается доныне Распыленным прахом Щедрина. Много вас, с повадкой хитрой, волчьей. Под цензурным крепким колпаком Подбирает капли едкой желчи. Оброненной умным стариком. Ваш читатель ласковей и проще. Чем у нас, — он любит простоту. Но устал: от гласных, и от тещи. И от нравов граждан ТЯмбукту… Знаю я: когда сосед — Европа, Тяжело перо переломить. Между строчек, с запахом Эзопа. Щедриным исправника громить… Тяжело потертые словечки Доставать из пожелтевших книг. Старый смех топить в газетной речке, Потеряв свой собственный язык. Так-то так… А все-таки берете. В тине душ бессилье затая: Щедриным, друзья мои. живете, Щедриным питаетесь, друзья… Мы рабы одной каменоломни. Что зовется — русская печать, И теперь одно лишь слово «вспомни!» Мне собрату хочется сказать… Вспомни, брат, того, кто нам когда-то Дал слова, какие знал один… . . .