Александр Куприн – Храм снов (страница 38)

Урио Футерфас лукаво сощурился и хи­хикнул.

обладаю несколько боязливым ха­рактером, — продолжал Жаба, вспоминая, что он все еще стоит на коленях, и поспешно вскакивая, — и именно поэтому я и обратил­ся, некоторым образом, за вашей помощью.

Футерфас, задумчиво вертя аршин в ру­ках, внимательно осматривал фигуру Жабы.

Что же, — сказал он, подходя к Жабе поближе, я вам помогу. Отчего же не по­мочь такому прекрасному молодому челове­ку. Но позвольте вам заметить: я не совсем тот, за кого вы меня принимаете. Отчасти вам был нужен, по-видимому, черт, а я портной Футерфас, не больше.

Жаба обиделся.

—     Как, — закричал он, хватая портного за плечо, — как вы смеете? Мне был нужен на­стоящий, всамделишный черт, а проклятая хиромантка мне какого-то портняжку вы­звала.

—    Послушайте старого Футерфаса, — ска­зал портной, — старый Футерфас не посовету­ет плохо, что вы!

—    Что вы мне можете посоветовать? — спросил Жаба с презрением.

—     Вы проиграли деньги, — сказал порт­ной. — Отлично, я дам вам сколько угодно денег. Оставьте вашего дядю в покое, он тут ни при чем совершенно.

—     Вы мне дадите денег?

—     Я дам вам все, что вы захотите.

—     А что же вы за это от меня потребуете?

—     Эге, — закричал портной с восторгом, — это-таки действительно вопрос. Что я от вас потребую? Я потребую совершенные пустяки. Я, знаете ли, портной. И настоящий портной, не то что теперешние бездельники. Я главным образом работаю на того, кого вы хотели се­годня увидеть. Но вот в чем дело: до сих пор я работал без манекена.

—    А при чем тут я? — хмуро спросил Жаба.

—     Не то чтобы при чем, — сказал Футер­фас, — видите ли, обычно всегда продают ду­шу или что-нибудь там другое. Но это все пу­стяки. Ни к чему мне ваша душа, если я бедный портной и просто хочу облегчить себе работу? Другое дело, бы вы сами, вашею, , физической стороной мне услужили. А деньги — это пустяки. Вы послужите у меня год-два, и у вас будет сколько угодно денег. Пожалуйста.

— Я еще не совсем сошел с ума, — сказал Жаба. ■ Чем вы мне докажете, что у меня бу­сколько угодно денег?

— Мы напишем контракт, — закричал Футерфас. — Что вы? Разве можно такое дело решать без контракта? У меня уже готов контракт, нужно только вписать имя и фа­милию.

Жаба задумался. Портной сунул ему в ру­ки бумагу и, пока тот читал, сантиметром в секунду измерил длину ноги и ширину талии.

—   Черт с вами, пишите, — сказал Жаба, — имя: Гавриил, фамилия: Жаба.

Портной вписал имя и фамилию и дал ка­рандаш Жабе.

—   Подписывайтесь, — сказал он, смотря на студента с удовольствием.

Студент подписал.

В то же мгновение он почувствовал, что левая рука у него одеревенела. Он попытался шевельнуть ею, но в эту секунду одеревенела и правая.

Он хотел закричать, но с ужасом понял, что не может шевельнуть губами.

Собрав последние силы, он метнулся к двери, туловищем прикрыл ее за собою и, по­качивая деревянным телом, побежал вниз по лестнице.

— Стойте! — кричал Футерфас. — Верни­тесь! Еще одна минута! Подождите!

Он побежал было за Жабой, но, вспомнив, что оставил крылья в прихожей, вернулся. Когда же, с крыльями под мышкой, он вновь спустился по лестнице, Жаба завернул за угол и скрылся.

IV

— Хо, хо, хо! Хватай его за ногу! Петька, лови! Гражданин, посторонитесь! Куда он ис­чез? Хо, хэ, хи! Ловите, ловите!

Но поймать Жабу не могли. С самого ран­него утра, с того часа, когда охтинские хо­зяйки отправляются на базар и дворники за­метают улицы, заметили деревянного студен­та на живых ногах.

Самой первой подняла крик баба, катив­шая на базар тележку с овощами. Жаба нале­тел на нее, опрокинул тележку, разорвал юбку, наступил на ее конец и побежал дальше. Казалось, что вся сила, которою он раньше владел, перебралась в ноги.

Крики и отчаянный гомон преследова­ли его. Мальчишки орали, как бешеные, подкатывались  под самые ноги, бросались

—   Хо, хо, хо! Лови его! Фигура! Лови фи­гуру! Деревянный! Кто деревянный? Милиционера! Милиционера!

Жаба пробежал Охтинский мост и остановился, пытаясь обернуться. Но тут милицио­нер схватил его за руку.

— Гражданин призрак, — сказал с полной серьезностью милиционер, — будьте добры назвать ваше имя и фамилию. В противящемся случае пожалуйте в комиссариат.

Гражданин призрак равнодушно покачи­вался, не давая себе труда ответить на столь серьезно поставленный вопрос.

Толпа, сперва в почтительном молчании следившая за разговором милиционера с Жа­бой, снова начала приходить в некоторое вол­нение. Оно усилилось, когда через толпу, кри­ча, стал пробираться какой-то старый еврей с аршином в руках и двумя огромными крылья­ми под мышкой.

—   Жаба, Жаба! Куда вы убежали? — кричал старик. — Что же, вы не могли потерпеть еще одну минуту?

Деревянное туловище качнулось было в его сторону, но милиционер преградил доро­гу обоим.

—   Пожалуйте в комиссариат, — объявил он с одушевлением, — там разберут, какая тут жаба и что касается.

Он взял студента за руку.

— Осторожно, — вскричал портной, — вы испортите мой манекен! Не троньте! — Но ми­лиционер, не слушая его, повлек обоих в участок.

Толпа разошлась. Мальчишки вновь стали продавать папиросы, бабы вернулись к своим лоткам.

А через полчаса из трубы комиссариата выползло маленькое облачко в лапсердаке, с мохнатыми крыльями и полетело над городом, отфыркиваясь и распространяя вокруг удушливый запах серы.

1923

Николай Асеев  

Завтра

Сначала мысль забилась на виске поэта, в голубоватой прожилке ударами крохотных биений. Это была самая миниатюрная турбина, какую можно было себе представить. Палль спал и жилка пульсировала медленно и спокойно, накопляя и разряжая микроскопическими приливами берег сознания. Сон, равномерный и глубокий вначале, свернулся вдруг сгустком запекшейся крови, с трудом вытолкнутой сердцем. Жилка набухла и посинела. Ее внятная и трогательная вибрация приостановилась. С усилием сократившись, она протолкнула загустевший комок и забилась прерывисто часто. Голубизна весеннего дня, осаждавшего перед тем закрытые зрачки, превратилась в черную пропасть, через которую сонное сознание отказывалось перелететь. А перелететь было необходимо, чтобы не нарушилось кровообращение. Звонки трамваев, дребезжавшие целый день в только что вынутую раму, странно видоизменились в резкие хриплые голоса, угрожавшие прыжку через пропасть. Лоб Палля завлажнел испариной. Волна крови, докатившись до мозговых волокон, ударила в них цветными фонарями прыгающих искр. Палль хрипло передохнул и тяжко перевернулся на спину. Щиплящее мерцание затекшего плеча окончательно разбудило его. Сердце гремело, как после сильного внезапного испуга. Палль приподнялся и сел в постели. Это ощущение падения – перебои во сне – стало чересчур частым. Весь организм трепетал от какого-то темного подсознательного удара, будто бы налетев на подводный камень в плавном течении сна. Так, значит, конец действительно близок. Раньше эти перебои не были так мучительны. Что же делать? Врач говорил об изношенном сердце, которое следовало бы заменить новым. Омоложение? Но оно коснется не только сердца. Оно заполнит и мозг. Оно искривит его извилины и – вот самая поэма, что вчера задумана им с таким приливом радости и реальности бытия покажется ему сущим вздором. Палль наскоро проглотил бром, в темноте нащупав ложку и флакон, и продолжал соображать. Дышать стало легче. Но мысли были совершенно живыми. Они ворошились в мозгу, как раздразненный клубок змей: свивались в кольца, вставая на хвосты, переплетались друг с другом. Другие были, как созревшие груши. Их нельзя было тронуть за ветку. Они гулко падали, обрываясь полные сока и переспевшие. Но собирать их в темноте было нельзя. Палль поднялся, накинул пиджак и перешел к столу. Электрическая лампочка перегорела; в темноте, он попытался записать их на ощупь, водя пером наугад.

«Искусство – сейсмограф волевых устремлений человечества. Его ощущения себя, как самого большого запаса жизни. В конце концов единственное искусство – существующее реально – есть искусство изменения, линяния, смены кожи непрестанно обновляемого сознания. Иначе ощущения бытия стали бы тусклы, их формы стерлись бы, сгладились в смертельное безразличие. Разница ощущений есть разница жизнеспособности. Хотя эти ощущения могут замирать, их смена может замедляться, как ход соков в зимнем дереве. Тогда мы имеем мертвенную эпоху установки традиций. Эта эпоха – не наша. Накопление рвущихся воль дает нашей стремительную порывистость и слава тому, кто переведет эту порывистость на ровный, не останавливающийся ход».

Запись подаваемого кода бившейся жилки была, конечно, груба. Но приблизительный ее смысл был таков. И Палль думал если не этими выражениями, то равными им в своей назревающей боли пухнущей почки. Наконец, разряд сознания взорвался, строки сделались расплавленными и горячими. Они стали в порядок, и поэма началась.

Откройтесь двери всех закатов, Всех предстоящих вечеров– У мира больше нет загадок: Он прост, спокоен и суров. Столетье! Стань в затылок, к ряду, Мы шагом медленно пройдем Принять парад разлатых радуг. Земли поставленных трудом.

Сердце вновь закололо туповатой болью. Рука сразу устала, и дальнейшие, в темноте написанные строки, упали на бумагу перепутанными буквами.