Александр Куланов – Зорге (страница 47)
Сам Зорге, чья штаб-квартира находилась в Шанхае, поддерживал интенсивное общение с жителями международного и французского сеттльментов. Здесь же основное время находился сотрудник резидентуры Четвертого управления, отвечавший за военные вопросы и хранивший кассу резидентуры, – Карл Римм («Пауль»). В последнем вопросе он соприкасался с «коммерсантом от разведки» Гольпером («Эмерсоном») и пытался обзавестись собственной агентурной сетью.
Григорий Стронский («Джон») должен был дублировать все основные связи «Рамзая»: с «Рудольфом», Агнес Смедли, Урсулой Гамбургер, сотрудниками ТАСС Ровером и Овадисом и другими агентами.
Радисты Йозеф Вейнгарт и Макс Клаузен, а на последнем этапе еще и шифровальщица Люба Римм («Луиза») были сотрудниками резидентуры, но своих агентов не имели. Урсула Гамбургер использовалась как «внерезидентурный связник» и агент-наводчик: она выбрала и предложила на вербовку (которая успешно состоялась) немцев Войдта и Плаута.
Яркая, нервная, своенравная, но кристально честная в деловых вопросах, Агнес Смедли агентом не являлась вовсе – ее связывали с Зорге только личные дружеские отношения и единство идеологии. Сама она при этом имела на связи не менее трех китайских источников в журналистских кругах. С ней поддерживали контакты американские журналисты «Уикли» (при этом Зорге знал, что «Уикли» работает на американскую секретную службу, а тот не догадывался, что его информация через Смедли уходит и в Советский Союз) и «Снэг», а также два американских вице-консула в Шанхае.
Существовали еще связи в русской эмигрантской среде, где особо выделялись бывший барон, а ныне скромный преподаватель гимназии барон Лев Львович Жирар де Сукантон, и бывший немецкий советник капитан Фридрих Мёлленхоф, перешедший к атаману Семенову, искренне восхищавшийся «повесой и кутилой» Зорге. Существовали информанты во французской полиции Шанхая (их курировала Урсула Гамбургер), работали агенты-связники, позволявшие поддерживать контакты через Китай с Советским Союзом, а внутри Китая – между группами резидентуры. Большинство их имен нам тоже неизвестны.
Во множестве этих связей, в невозможности в таких условиях их контролировать и в предоставленной им самостоятельности (а что еще можно было сделать?) скрывалась слабость группы Зорге. Любой из этих людей мог оказаться предателем, полицейским провокатором, просто случайным человеком, и тогда по цепочке от него можно было прийти к главе шпионской сети. Но такого человека не нашлось и не находилось вплоть до середины 1935 года. И вот еще один важный момент – в конечном итоге вся информация, поступавшая в резидентуру: данные о внутриполитической обстановке и международной ситуации, сведения военного характера о борьбе за «супругов Нуленс», материалы о японской агрессии и настроениях в белой эмиграции – все это прочитывалось (документы на китайском языке переводились на английский), просматривалось и анализировалось одним человеком – «Рамзаем». Зорге отбирал наиболее ценные сведения, комментировал их и сортировал: наиболее срочные зашифровывались и передавались по рации в «Висбаден», другие материалы, прежде всего микропленки, отправлялись почтой через Китай в Москву. Всего Рихард Зорге за время своей работы в Шанхае отправил 13 почтовых «посылок». Последняя из них пришла в Москву 10 января 1933 года и содержала 55 материалов на девятистах страницах на немецком, английском и китайском языках – поистине грандиозный объем работы, выполненный в чрезвычайных условиях нелегальной резидентуры военной разведки. Говоря же об оценке материалов, присланных «Рамзаем», надо иметь в виду, что далеко не всегда мнение резидента по тому или иному вопросу совпадало с мнением Москвы. Сохранились данные об оценке, данной Центром, некоторым документам, полученным от «Рамзая» по почте в период с 27 февраля по июль 1932 года: из 125 документов 65 были признаны «ценными», 48 – «заслуживающими внимания», остальные не представлялись Центру столь интересными, как это виделось «Рамзаю»:
«– подавляющее большинство направляемых в Центр материалов носило военный характер и освещало состояние и организацию различных группировок войск…
– большинство материалов, как и в предыдущих почтах, было направлено лично “Рамзаем”;
– грань между оценками материалов как ценные и заслуживают внимания (так в оригинале. –
Условность оценки во многом была вызвана несвоевременным получением материалов. Если уж ложка дорога к обеду, то что говорить о секретных документах о дислокации войск во время ведения боевых действий? К сожалению, работа почтового канала связи, а также качество фотосъемки так и остались больными местами шанхайской резидентуры. От отправки документов из Шанхая в Москву до получения их оценки, которой резидент должен был руководствоваться далее, проходило около трех – пяти месяцев, а получить качественные фотоснимки удавалось далеко не всегда из-за несовершенства техники, особых условий съемки и низкой квалификации фотографов, в том числе самого «Рамзая».
Безусловно другое: добыча таких пластов информации была сопряжена с огромным риском, и все три года «Рамзай» находился на грани провала. Но – и это главное – провала так и не произошло. Подозрения существовали, но ни резидентура в целом, ни сам Рихард Зорге не были окончательно «засвечены» ни одной из полиций, разведок и контрразведок, действовавших в то время в Шанхае и в Китае вообще. В Москве также сохранялось спокойствие по этому поводу – иначе у главы советской военной разведки Берзина не возникла бы мысль об отправке Зорге в Японию в качестве постоянного нелегального резидента в этой стране.
Эта идея возникла не позже зимы 1932/33 года, и в марте 1933-го Центр запросил «Пауля» о возможности дальнейшего использования «Рамзая» «по соседству». Римм ответил, что в Китае Зорге провален, так как о нем спрашивал знавший его по Коминтерну Гейнц Мёллер («Азиатикус»; настоящее имя – Хайнц Гржиб), уволенный из «штаба мировой революции» за «правый уклонизм» и теперь находившийся в Шанхае без денег и документов. Центр проверил эту информацию и, подтвердив сам факт знакомства Зорге и Мёллера, все же не пришел к выводу о провале: ведь о реальном состоянии дел «Рамзая» его бывший коллега ничего не знал, и дальнейшие события подтвердили правильность такой позиции. Да и сам Римм, делая столь категоричный вывод, рекомендовал не работать больше Зорге именно в Шанхае, а не вообще на Дальнем Востоке или даже в Китае[254].
Между тем Зорге, прекрасно понимая, в каком сложном положении он находился все эти три года и как много людей могут если не знать о его второй, тайной жизни, то догадываться о ней, долгое время опасался возможности «засвечивания» шанхайского следа. Макс Клаузен считал, что причиной волнений шефа могла быть неудачная попытка вербовки майора Вальтера Хартмана – одного из германских военных специалистов из списка Зорге, служившего советником при Генштабе Нанкинской армии. Но затем, по словам того же Клаузена, Хартман и Зорге, которые при первой встрече едва не убили друг друга, сдружились, и в дальнейшем немецкий майор стал не агентом, но невольным информатором советского разведчика.
Другим возможным источником опасности для «Рамзая» могли стать люди из окружения атамана Семенова: барон Жирар де Сукантон и капитан Мёлленхоф. Оба они искренне и пылко ненавидели Советский Союз и всех, кто мог быть с ним связан. Именно поэтому маска кутилы на лице коммуниста Зорге, которую с таким упоением и явно через край воспевал в своих мемуарах Мёлленхоф, и была столь ярка и вызывающа, чтобы даже тени мысли не допустить о том, что у этого человека может быть что-то общее с левыми. Очень точно по этому поводу писал много позже Яков Григорьевич Бронин (Я. Горев; настоящее имя – Янкель Гиршевич Лихтенштейн), сменивший «Рамзая» на посту резидента Четвертого управления в Шанхае и хорошо знавший об обвинениях разведчика в разнузданном образе жизни: «Все поведение Зорге было строго продумано. Он никогда не переигрывал. Его поведение было естественным, непринужденным – под стать уверенному в себе фашисту»[255]. Несмотря на то что у Бронина речь шла о поведении Зорге в Японии (отсюда «уверенный в себе фашист»), писать-то он мог только о гораздо более раннем периоде: он не только лично знал Зорге, но и, прибыв в Шанхай, конечно, очень много слышал о своем предшественнике. Впрочем, как мы еще убедимся, у Бронина было два не связанных между собой представления о Зорге: образца 1933 и 1964 года.
Наконец все, кому это было интересно в Шанхае, знали о связях Зорге с Агнес Смедли и другими яркими фигурами из числа левых. Но точно так же белый Шанхай был и в курсе того, что Зорге – друг германских военных советников и инструкторов, желанный гость в профашистском Русском клубе Шанхая и в окружении атамана Семенова, которого никак не заподозришь в симпатии большевикам. А то, что он знаком с красными, так ничего не поделаешь: доктор Зорге – журналист, блестящий знаток Китая во всех его проявлениях, а нельзя стать профессионалом, лишь читая газеты и переписывая в свои статьи сводки новостей, приходится общаться и с правыми, и с левыми.