Александр Куланов – Зорге (страница 36)
Лишь спустя полгода, когда я навестила Рихарда в больнице – его нога была в гипсе, – другие товарищи сказали мне, что он всегда ездил с недозволенной скоростью. Я была в восторге от этой гонки, кричала, чтобы он ехал быстрее, и он гнал мотоцикл во весь опор. Когда мы остановились, у меня было такое чувство, будто я заново родилась. Ненавистная жизнь шанхайского общества была забыта, так же как и необходимость постоянно чувствовать себя солидной дамой, нести ответственность за нелегальную работу, заботиться о своем чудесном малыше. Я смеялась, болтала без умолку, и мне было безразлично, что об этом подумает Рихард. Может быть, он предпринял эту поездку для того, чтобы испытать мою выносливость и мужество. Если же он принял это мудрое решение, чтобы установить между нами более тесный контакт, то он выбрал правильное средство. После этой поездки я больше не испытывала смущения, и наши беседы стали более содержательными. Это лишний раз свидетельствует о том, какое большое значение имеют отношения между людьми. Ради них можно, пожалуй, иной раз и нарушить строгие правила конспирации».
Не правда ли, этот образ не очень похож на того «Джеймса Бонда на мотоцикле», каким описывают нашего героя люди, никогда не встречавшие его в жизни (за исключением разве что хорошо знавшего его Мёлленхофа, но тому явно не давали покоя лавры другого немца – барона Мюнхгаузена). Скорее уж Ика Зорге был не супершпионом, а психологом, который понимал, что женщине, недавно переселившейся в экзотическую страну с непривычными кухней и климатом, непостижимым языком, да еще и через два месяца после родов, уставшей от повседневных дел, замученной заботами о малыше, любое новое впечатление с положительными эмоциями будет казаться неземной радостью и ко всякому, кто эту радость доставил, отношение будет соответствующим? Даже в самые личные моменты своей жизни этот человек все равно находился на работе, плетя тончайшую и прочнейшую нить исключительно эффективной резидентуры советской разведки в Китае.
Глава пятнадцатая
Volens nolens[186]снова с Коминтерном
Год спустя после прибытия в Шанхай группа Зорге прошла реорганизацию, установила новые, интересные и важные связи и, несмотря на де-юре временное исполнение резидентом своих обязанностей, исправно и без перебоев «давала» ценную информацию о политическом и военном положении в Китае. Обострение ситуации в этой стране подтверждало справедливость особого внимания к ней Центра: продолжающийся экономический кризис привел не только к грандиозному по своему масштабу голоду (по официальным данным, в 1930 году в Китае голодали около 60 миллионов человек, из них несколько миллионов умерли), но и сопровождался углублением кризиса политического. Нанкинское правительство Чан Кайши удерживало под своей властью провинции Южного и, частично, Центрального Китая. Маньчжурия и Северный Китай стали вотчиной так называемой «мукденской клики» во главе с Чжан Сюэляном. В Западном и Юго-Западном – хозяйничали сразу несколько генералов, то объединяющихся друг с другом и Нанкином, то воюющих сразу против всех. И всем им вместе досаждала китайская Красная армия, где среди нескольких вождей стал особенно заметен хитрый и решительный Мао Цзэдун и которую, несмотря на общую к ней ненависть, никак не удавалось разбить окончательно. Красная армия активно и довольно умело действовала прежде всего в Центральном Китае, пыталась распространить свое влияние на восточные провинции Цзянси, Хунань и Фуцзянь.
В таких чрезвычайно сложных условиях от резидентуры «Рамзая» требовались масса важной информации и выполнение особых задач, ради которых Зорге скоро пришлось игнорировать правила легализации и прикрытия. Если бы в то время кому-то вздумалось проверить, на какие гонорары живет германский журналист в Шанхае, положение нашего героя оказалось бы весьма плачевным. Он почти перестал писать статьи, еще недавно вызывавшие интерес в Европе, и, соответственно, не получал гонораров. Как он объяснял наличие денег в своих карманах, знал только Зорге. Но он сам и без возможной проверки доходов непрерывно находился на острие китайского меча из-за весьма своеобразно организованного Москвой взаимодействия резидентуры военной разведки с резидентурой ОМС Коминтерна и с местными коммунистами – то есть того, чего по всем правилам и инструкциям, самой же Москвой написанным, вообще нельзя было никак допускать.
И все же, несмотря на формальный запрет работы с Гайлисом («Фрейлихом»), Зорге продолжал поддерживать с ним связь. Причем нельзя сказать, что это была полностью инициатива Центра или самого Гайлиса. По неизвестной причине в середине января 1931 года «Рамзай» сам испросил у Центра разрешение на это и получил его. В результате шанхайская резидентура военной разведки оказалась в самой гуще событий, связанных с бурной деятельностью Коминтерна в Китае, и неизбежно, как и во многих других странах, сопровождавшейся провалами и арестами.
В начале февраля Зорге сообщил в Москву об угрозе провала Рудника («Анри») – представителя ОМС, той самой службы, которая отправляла Рихарда в Европу в последние годы его работы в Коминтерне. Одновременно Гайлис передал начальнику Четвертого управления Берзину, что его работа в «деле защиты соврайонов» – отправка в Центральный Китай обученных в Шанхае людей, подготовка и переправка радистов, отправка раций – за последние пять месяцев «двигалась прямо-таки как на черепахе»[187]. В конце того же месяца Зорге передал Берзину и Пятницкому, что есть возможность переброски в советские районы самого Гайлиса и сопровождавшего его Малышева. В день получения ответа из Москвы, а он был отрицательным, эти двое разведчиков, не дождавшись решения, отправились на японском пароходе на юго-запад Китая. Точнее, собрались отправиться, так как по прибытии на борт они были допрошены японцами, которые быстро обнаружили «липу» в кустарно придуманной легенде, и хорошо еще, что просто высадили их обратно на берег. Поездка не состоялась, распоряжения Центра были нарушены, а документы «засвечены» перед японцами, и дальше этими паспортами пользоваться было невозможно.
Помимо этой и других подобных авантюр, коминтерновцы развернули в Шанхае такую активность, будто они находились у себя на Моховой, а не под присмотром полиций и контрразведок сразу нескольких государств. Каким бы «раем для шпионов» ни казался советским разведчикам Шанхай, забывать о том, что они находятся на вражеской территории, было проявлением преступной халатности. Между тем дошло до того, что заседания Дальбюро ИККИ в Шанхае начали проводиться регулярно, по расписанию – раз в неделю (на них присутствовали до десяти человек), еще четыре раза в неделю члены бюро встречались с «товарищами из Политбюро КПК». Параллельно шли встречи: с китайскими комсомольцами, деятелями профсоюзов, руководителями женского движения, заведующими китайским агитпропом и орготделом, руководителями городской организации КПК, работниками Военной комиссии и делегатами из соврайонов[188]. Сообщения в Москву о их деятельности и руководство из Москвы их работой в значительной степени осуществлялись через резидентуру «Рамзая», так как именно она занималась шифровкой и дешифровкой переписки. Понятно, что все эти люди были желанной добычей для китайской, британской, французской полиции, японской разведки и контрразведки, и лишь расслабленная обстановка интернационального Шанхая до поры до времени уберегала их от провала. 28 марта руководитель Дальбюро Павел Александрович Миф, только что – в январе – организовавший в Шанхае пленум ЦК КПК, с некоторым удивлением передал в Москву: «…День ото дня работа становится труднее. Много людей знает о нас»[189].
Это сообщение последовало после громкого предательства агента «Калугина» (вот уж поистине несчастливая фамилия для советской разведки!) – Хуан Дихуна, учившегося ранее в советской столице, лично знавшего Гайлиса и многих других людей из Москвы. За ним последовала череда провалов в ЦК КПК, сопровождавшихся арестом курьеров и изъятием секретной документации. Взяли сразу 13 человек. Один из них выдал на допросе адреса еще двадцати двух (!). Арест Мифа, Гайлиса и Малышева становился теперь лишь вопросом времени. Поэтому в конце марта – начале апреля между Шанхаем и Владивостоком шел интенсивный радиообмен не только по поводу очередного этапа гражданской войны в Китае, но и в связи с необходимостью принятия решения по сыплющемуся на глазах Дальбюро. Наконец 14 и 18 апреля Миф, Гайлис и Малышев все же сумели покинуть Шанхай, где полиция шла уже за ними по пятам, и затем успешно добрались до Москвы.
Пока они ехали, их подшефную компартию сотрясали новые провалы. 24 апреля в Ханькоу был арестован готовивший покушение на Чан Кайши глава партийной контрразведки и кандидат в члены политбюро Гу Шуньчжан. 14 мая Зорге сообщил, что Гу на допросе выдал все явки и адреса политбюро (за это потом коммунисты вырезали всю семью Гу – по разным данным, от семнадцати до тридцати человек), но благодаря помощи агента коммунистов в полиции арестов основной массы членов ЦК удалось избежать – они успели скрыться. Тем не менее в общей сложности в мае – июле 1931 года были задержаны около трех тысяч коммунистов, включая генерального секретаря ЦК КПК Сян Чжунфа – его, как и многих других, расстреляли, но перед смертью он под пытками тоже выдал всех, кого знал[190]. Связь Коминтерна с Дальбюро прекратилась. Восстановить ее было приказано… Зорге. Причем так, чтобы Дальбюро заработало, но о существовании резидентуры «Рамзая» не узнало. Он выполнил эту задачу за четыре дня, но в эти же самые дни были арестованы резидент ОМС Яков Рудник и его жена (агенты «Генрих» – он же «Хенри» и «Анри», и «Генриетта»), об угрозе провала которых «Рамзай» предупреждал еще в феврале.