Александр Куланов – Зорге (страница 30)

С деловой же точки зрения поездка Зорге в новый для него китайский город с более опытной коллегой, также работающей в немецкой газете, выглядела вполне обоснованной. Так или иначе, но 27 мая из Кантона была отправлена первая телеграмма в Центр с изложением ситуации в Южном Китае. Источниками получения информации стали местный германский консул, корреспонденты двух газет (китайской и американской) и… Агнес Смедли. Прибывший туда в июне Улановский констатировал широту связей «Рамзая» и в то же время их легальность. Все информанты Зорге в Кантоне не были его агентами в полном смысле слова, а лишь делились – по разным причинам – информацией, которая становилась известна им нередко случайным образом. Улановский подтвердил Москве, что «Рамзай легализован хорошо», но пожаловался на излишнюю самостоятельность своего сотрудника, убывшего в командировку: Зорге, имея в своем распоряжении рацию, предпочитал общаться с Центром напрямую, минуя резидента[163].

Рацию в Кантон с большим риском доставили Клаузен и Мишин. Первому из них предстояло сыграть важную роль в дальнейшей истории «Рамзая» и его группы, а потому об этом человеке надо рассказать особо.

Макс Готфрид Фридрих Кристиансен-Клаузен родился 27 февраля 1899 года на острове Нордштранд на севере Германии в семье каменщика. В три года он лишился матери, сумел окончить сельскую школу, работал по найму у местных богатых землевладельцев, то есть попросту батрачил, научился кузнечному и слесарному ремеслу. В 1917 году Клаузена призвали в армию, где ему пришлось познакомиться с основами связи и электротехники, а заодно и с социалистами, которые нашли в бывшем батраке благодарного поколонника идей Маркса и Энгельса. Окончив школу связистов, Макс был направлен на фронт во Францию, где получил отравление боевыми газами, пытался демобилизоваться, но неудачно, хотел дезертировать, но был пойман. Наконец Клаузена отпустили домой в связи с печальными обстоятельствами: в 1919 году умер его отец, а за неделю до конца войны погиб брат, тоже служивший в армии. Неудивительно, что ставший после демобилизации моряком и обошедший на корабле полмира Клаузен сохранил в душе стойкое отвращение к войне и в конце концов примкнул к прокоммунистически настроенным матросам, ратовавшим за мир во всем мире. В 1922 году он был уволен с флота и арестован на три месяца за участие в забастовке моряков – это решило его судьбу окончательно.

Оставшись без работы и средств к существованию, Макс стал профсоюзным активистом в Союзе красных фронтовиков (название этой немецкой организации говорило само за себя) и в Германском союзе матросов, тесно связанном с компартией Германии. В 1927 году Клаузен вступил в нее и оказался в поле зрения советской разведки, искавшей иностранных коммунистов с опытом жизни за границей и навыками связистов. В 1928 году бывший моряк оказался в Москве, в так называемом «шоколадном домике» в Большом Знаменском переулке, 19, где тогда располагалась штаб-квартира Четвертого управления Штаба РККА. Пройдя подготовку к работе в качестве радиста, зимой 1929 года Макс Клаузен, ставший на время Максом Шенком, прибыл в Шанхай. К приезду туда Зорге он считался уже опытным работником. Они быстро нашли общий язык: оба были фронтовиками, ненавидевшими войну, оба работали в Гамбурге, хотя и в разные годы, оба готовы были рискнуть жизнью в советской разведке ради светлых идеалов будущего. И все же… находилось и то, что делало их совершенно разными. Макс еще долгое время не мог избавиться от следов своего пролетарского происхождения, оставался несколько неотесан и простоват, но при этом совершенно по-бюргерски прижимист, расчетлив, и не слишком интересовался тем, что не касалось его любимых радиосхем, электроламп, передатчиков и приемников – радистом он был от Бога. Рихард по-прежнему оставался многолик, умея быть «своим в доску» для матросов и чувствовать себя органично среди аристократов. Всю жизнь следуя высокой идее, он непрерывно учился и давал себе только одну поблажку: позволял чувствовать себя свободным везде, но и это умение мастерски использовал в профессиональных целях.

Расслабленно-буржуазный стиль поведения Зорге Клаузен оценил еще при встрече в Шанхае: «Рихард предпочитал носить удобные спортивные костюмы с брюками-гольф. При этом из правого кармана его пиджака обычно торчала толстая газета, да так, что ее название еще можно было отчасти разглядеть, а дату выпуска – нет. Если он бывал в кругу немцев – военных или штатских – это были, как правило, “Дойче гетрайде-цайтунг” или “Франкфуртер цайтунг”, в англо-американской компании – лондонская “Таймс”. Не особо проницательным он казался постоянно озабоченным, неистовым репортером»[164]. Встретившись потом в Кантоне и получив положительную оценку легализации в этом городе от Зорге, Клаузен и Мишин планировали проработать вместе до зимы. Рихард собирался заняться развертыванием агентурной сети в Южном Китае, а Макс и Константин налаживали прямую радиосвязь с Владивостоком. Но обстоятельства неожиданно изменились.

Александр Улановский уже бывал раньше в Шанхае и Ханькоу: в 1927 году он под своей настоящей фамилией посетил эти города с делегацией Тихоокеанского секретариата профсоюзов – откровенно «красной» организации. Неудивительно, что в тесном кругу международного сеттльмента «Шерифа» ожидали незапланированные встречи. Сначала его опознал на улице один немецкий торговец. Последствий для Улановского это не имело, но пришлось держаться подальше от немецкой диаспоры. Затем с ним столкнулся некий «капитан Пик», бывший сотрудник ОГПУ и небесталанный актер-любитель, известный также под фамилиями Кожевников, Хованский, Хованс, Пик, Клюге, Петров, Шасс и др.[165] В 1927 году «Пик» бежал из советской миссии ОГПУ в Китае в Шанхай, где установил сотрудничество с английской разведкой, а возможно, и с некоторыми другими. Кроме того, на жизнь бывший чекист зарабатывал шантажом, мошенничеством, рэкетом и даже успел отсидеть несколько месяцев в китайской тюрьме. Улановского «Пик» знал в лицо и был в курсе его связей с советской разведкой. Дальше больше: в первых числах февраля «Шериф» снова встретил на улице одного старого знакомого: с Рафаилом (Фолей) Курганом они вместе работали в красном подполье в Крыму во время Гражданской войны, но в мирное время Курган, став чиновником, допустил растрату и теперь скрывался от советских властей в Шанхае. Улановский с согласия Центра завербовал Кургана, присвоив ему псевдоним «Кур». «Шерифу» показалось, что старый знакомый развернул активную деятельность: вместе они «завербовали» бывшего члена сибирского правительства эсера Валериана Моравского. Не попасть впросак окончательно помогла Москва: Центр числил Моравского в агентах японской разведки, поэтому посоветовал быть Улановскому поосторожнее, и уже к лету «Шериф» отказался от услуг бывшего эсера после попытки того подставить под вербовку японского разведчика Манабэ.

Вместе с «Куром» Улановский завербовал еще двух перспективных, как ему казалось, китайцев, надеясь выйти через них на партийных лидеров Гоминьдана, и сына владельца местного игорного клуба. Последний, получивший псевдоним «Чанг», в свою очередь, нашел трех платных осведомителей для резидентуры в Нанкине, предложивших купить фотокопии ведомостей большинства китайских арсеналов за 1928–1929 годы. Сумма, которую просили китайцы, была очень велика – около трех тысяч «амов», но получение такой информации дало бы возможность советской разведке оценить оснащение вооружением и боеприпасами гоминьдановской армии, и Центр согласился на аргументы Улановского. Неожиданно 12 июня резидент сообщил, что агент «Кур», получивший более тысячи «амов» для оплаты услуг китайцев, исчез еще в конце мая. Фоля Курган и его жена знали Улановского в качестве резидента, им был известен его домашний адрес в Шанхае и даже то, что жена Улановского – Надежда работала здесь в качестве связной под кличкой «Шарлотта». Катастрофы удалось избежать только по счастливой случайности: «Кур», проиграв украденные деньги в карты, вернулся и попросил у Улановского еще.

«Шериф» в это время, пытаясь реабилитировать себя в глазах Центра, приступил к легализации прибывшего из Москвы корейца «Ветлина» («Вилли»), знающего китайский язык. Кореец оправдал надежды резидента, сумев установить утраченный разведкой в 1927 году контакт с ценным агентом – китайцем Цзяном, сыном генерала, ставшим коммунистом. В будущем Цзян показал себя как честный, смелый и толковый разведчик, хороший вербовщик и находчивый человек. В общей сложности он привлек к сотрудничеству пять человек в Шанхае и Нанкине, через которых нашим разведчикам удалось получить важную информацию военного характера. «Шериф» смог восстановить контакт и с ранее завербованным Като Гинъити («Жорж»), который в будущем станет одним из наиболее ценных агентов группы «Рамзая», и еще одним «Жоржем», но на этот раз не японцем, а китайцем, работающим в Ханькоу. Необходимо отметить, что псевдонимы агентам в те времена присваивали резиденты. При смене резидентов агенты через некоторое время нередко возобновляли сотрудничество, а вновь прибывший начальник тем временем новым агентам назначал имена старых, из-за чего постоянно возникала неразбериха (это не считая того, что каждый агент получал еще и цифровой номер, а резиденты, в целях конспирации, постоянно меняли и эти номера, окончательно запутывая Центр в том, кто есть кто).