Александр Куланов – Зорге (страница 25)
«Свадьба была очень скромной – оба презирали этот “мещанский обряд”. Просто вечер с друзьями после регистрации брака здесь же, в Нижнем Кисловском, куда Ика перенес из гостиницы свои чемоданы.
Бутылка легкого вина и разговоры о музыке, о театре и, естественно, о “текущем моменте” – в Германии к власти пришли фашисты…
А потом мы вновь встретились с сетрой.
– Мы были всего полгода вместе, но это бли шесть месяцев самого настоящего счастья, – говорила мне Катя…
Нам с сестрой Татьяной не довелось познакомиться с мужем Кати, но мне всегда казалось, что мы хорошо его знаем. Катя говорила, что он ученый, специалист по Востоку. Мы знали и о том, что он находится на трудной и опасной работе»[140].
«Всего полгода вместе»… 1927 год, когда Катя вернулась из Италии, был последним спокойным, пусть и относительно, годом для Ики Зорге. Он приехал в Москву в ноябре, а в декабре отправился в Скандинавию, откуда вернулся летом 1928 года. Когда они успели познакомиться и сблизиться? Потом снова командировки: с 5 октября 1928 года по 4 апреля 1929 года и с 18 июня по 19 сентября 1929 года. В октябре выезд в Германию на подготовку к работе в Китае и отправка дальше – в Шанхай. Получается, что Екатерина и Рихард действительно могли провести вместе не более восьми месяцев за эти три года. Но вернемся к вопросу о необходимости переводчицы для Зорге.
Нам известна некоторая самоуверенность Ики при определении им своего уровня владения русским языком. Сообщая будущему руководству в Москве, что может свободно изъясняться по-русски, он явно хватил через край. Но и до знакомства с Катей Зорге уже прожил в России около полутора лет, отчего его познания, по крайней мере, не должны были стать слабее. Сам он говорил, что мог свободно понимать русский язык и, хотя тот и был далек от совершенства, все же он сам писал: «рабочие относились ко мне очень снисходительно»[141]. Какие рабочие? В Коминтерне станки не стояли, да и общался там Ика Рихардович на немецком. Значит, он где-то выступал и, по логике его служебных перемещений, эти выступления происходили еще до того, как он познакомился с Екатериной Максимовой. Не вполне понятна в таком случае сама необходимость в «учительнице» (если только действительно ее не «подставили» ему органы), зато совершенно объяснима их взаимная симпатия.
Катя, вернувшаяся недавно из Европы, была очарована не только характером, внешним обаянием, но манерами нашего героя, увы, крайне редкими для Советской России. Снова вспоминает ее сестра Мария: «Рихард был очень принципиальный человек, работоспособный, энергичный и на редкость трудолюбивый. Когда она приходила к нему в гостиницу, всегда заставала его за рабочим столом… Как только она приходила, он вставал ей навстречу. Он был очень внимательным и чутким. Стоило только ей зайти, он сразу по ее глазам догадывался, все ли у нее было хорошо на работе, и если были в течение дня какие-то неприятности, то скрыть это было невозможно, потому что он сразу и слишком хорошо угадывал ее настроение. Зная о том, что Катя очень любила мыться в ванне, он сразу же вел ее в ванную, давал свой халат. Она купалась, и после купания уже выходила к нему в хорошем настроении.
Рихард был человеком большой внутренней культуры. Катя рассказала мне такой эпизод. Однажды она к нему приходит – он бреется. Она его спрашивает:
– Зачем ты бреешься? Ведь утром, наверное, брился?
– Да, конечно, я брился утром, – отвечает он, – но ведь я же знал, что ко мне приедешь ты, а я не могу встретить тебя не свежепобритым, вот и бреюсь вторично.
Рихард был и хорошим психологом. Когда Катя показала ему фотографии наших родителей, то он, не зная их, посмотрел на фотографии и очень точно определил основные черты характера папы и мамы. Такая точность… сестру просто поразила»[142].
Увы, там, где любовь, обычно возникает и ее непременная спутница – ревность. Мы можем только представлять, как непросто было Екатерине провожать любимого человека сначала на недели и месяцы, а затем и на годы, зная, что он пользуется у женщин невероятной популярностью, граничащей с преклонением.
В те же самые годы (1927–1928), во время командировок Зорге в Германию, с ним тесно общалась еще одна несостоявшаяся актриса и его давняя знакомая по «марксистским неделям», наполовину немка, наполовину полька из Вены – Хеде Массинг. Она была замужем вторым браком за Джулианом Гамперцем – коллегой Рихарда по Франкфуртскому институту социальных исследований, а по первому мужу приходилась родственницей Урсуле Кучински – женщине, которая хорошо узнает Зорге в будущем, в Китае. Хеде вспоминала: «Именно Ика Зорге объяснил мне, как одинока и аскетична может быть жизнь “аппаратчика” (в тексте употреблено именно это русское слово без перевода. –
В конце 1929 года он приехал к нам в Берлин и привез привет от молодого немца, Пауля Массинга, который жил в Москве и был по уши влюблен в меня. Доктор Зорге намекнул тогда, что имеет на меня большие планы. Он спросил меня, не хотела бы я для начала взять под свою опеку двух товарищей, только что прибывших из Москвы. Я согласилась. Хотя при выполнении моей задачи использовались всевозможные меры предосторожности, она была довольно прозаична. Я должна была снабдить этих двух людей европейской одеждой и аксессуарами так, чтобы по прибытии в Англию в них нельзя было узнать русских. Доктор Зорге давал мне еще несколько несложных заданий, которые я выполняла, не понимая, что меня проверяют и готовят для более сложных задач. “Мы долго наблюдали за тобой, Хеде, – сказал наконец он. – Мы хотим тебя познакомить с одним очень известным и важным для партии человеком”. Я совершенно не имела представления, кто это – “мы”»[144].
Супруга Рейсса-Порецкого Элизабет Порецки (урожденная Эльза Берно), тоже оставившая воспоминания о тех непростых временах, рассказывала: «Ика был высокий, широкоплечий. Его лицо немного желтоватого цвета под густой шевелюрой все равно было весьма привлекательным и дышало волей. Высокий выпуклый лоб, прямой нос, резко выступавший вперед, глубоко посаженные глаза придавали его лицу суровое выражение, которое немного смягчали пухлые губы. Он всегда был элегантен, особенно в спортивной одежде, и обладал хорошими манерами». Элизабет Порецки была знакома не только с матерью Зорге, у которой сын останавливался, бывая в Берлине (говорил ли он ей, что живет на их родине, в России?), но и с Кристиной: «Рассказывали, что они познакомились в университете, когда она была замужем за профессором, и Зорге уговорил ее уйти от мужа. Не знаю, насколько это правда, Ика ни слова не говорил об этой истории и, нужно признаться, никогда не разговаривал с нами о Кристине». С Екатериной Максимовой Элизабет знакома не была, но вспомнила о ней, когда уже после войны читала материалы американского расследования, посвященного Зорге, и прокомментировала жестко: «Слухи о “десятках женщин, окружавших его в Японии”, дополняют картину [расследования]. Я не знаю об этих “десятках женщин”, почти ничего мне неизвестно и о его “русской жене”, кроме намека, однажды сделанного им по поводу привязавшейся к нему девушки, которую он встретил в Москве; он подозревал, что ее послал НКВД для слежки за ним. Возможно, это и была его “русская жена”»[145].
Муж Элизабет – Игнас Порецкий (Рейсс) был убит в 1937 году по приказу Сталина агентами НКВД за измену, и, конечно, его вдова не могла испытывать к чекистам никаких теплых чувств. Но к Зорге она относилась с подчеркнутым уважением и даже любовью («Мы дружили, он всегда был внимательным ко мне, и я очень его любила. В нем привлекало все…»). Потому тем более странно звучит в ее воспоминаниях оговорка по поводу «русской жены»: «привязавшаяся девушка», которую, возможно, послал НКВД (в то время ОГПУ).
Да, это банально, и всё же… Жизнь – штука сложная. Похоже, что между этими двумя людьми, Катей и Рихардом, даже если один из которых поначалу следил за вторым, а второй подозревал в этом первого, вскоре вспыхнул настоящий, неподдельный роман. Они нашли друг друга: молодая, красивая, почти актриса, уже пережившая смерть мужа и на своем опыте убедившаяся, что за пределами СССР есть другой – загадочный и манящий мир, и импозантный, энергичный, даже экспрессивный иностранец старше почти на десять лет – настоящий мужчина, рыцарь плаща и кинжала и – одновременно – без страха и упрека. И оба они были уже достаточно умудренными людьми, чтобы понять: счастье не будет долгим. Осенью 1929 года их разлучил Китай.