Александр Куланов – Зорге (страница 102)
Слежка токко и кэмпэйтай за самим Зорге перестала быть «профилактической» не позже чем летом 1941 года. Поскольку рядом с Рихардом часто находилась японка – Исии Ханако, полиция и жандармерия первым делом воззвали к ее патриотическим чувствам. К ней уже неоднократно начиная с 1938 года совершались вербовочные подходы, но девушка вела себя независимо и дерзко, и полиция вскоре прекращала свои попытки. Однако в последнее время полицейский прессинг стал более навязчивым. Агенты приходили к ней в отсутствие Зорге, четко представляя, где он в это время находится, и сначала требовали сообщать им о его действиях дома, а в августе, так и не убедив девушку, предложили ей навсегда покинуть Нагадзака-мати. Зорге, поняв, что происходит, осознал степень опасности. Об этом свидетельствует то, что он попытался отправить подругу в Шанхай, но Ханако не выдали паспорт.
Перед самым арестом (возможно, это случилось в день его рождения – 4 октября) Зорге в последний раз встретился с Ханако. Они поужинали в ресторане «Ломайер», он спросил, приходила ли к ней полиция в последние дни, а значит, уже хорошо понимал происходящее. Выйдя на улицу, Рихард сказал Ханако на своем ломаном японском:
«– Сегодня, думаю, опасно вы вместе со мной. Полиция смотрит. Нехорошо. Вы возвращайтесь в дом мамы. Потом Зорге в порядке! Если будете думать, я отправлю телеграмму. Поняли? Вам вместе с мамой не будет грустно.
– А вам не грустно?
– Даже если мне грустно, все в порядке! Ну, вы возвращайтесь домой. Передавайте маме привет.
Я пожала ему руку, и мы расстались. Зорге зашагал прочь большими шагами. Отойдя немного, я невольно обернулась, но его уже не было видно, его фигура исчезла на углу улицы в наступающих вечерних сумерках.
Больше Зорге ко мне уже не вернулся…»[607]
Глава сорок вторая
Мечтатель с открытыми глазами
Одзаки Хоцуми перенес арест особенно тяжело. Японские исследователи убеждены и, похоже, не без оснований, что его жестоко пытали, причем начиная еще с полицейского участка Мэгуро, куда он был доставлен сразу после ареста и где пробыл необыкновенно долго – около двух недель, в отличие от остальных членов резидентуры, почти сразу отправленных в тюрьму Сугамо. Его брат позже утверждал, что за первые 15 дней после ареста Хоцуми, весивший около 70 килограммов, потерял восемь из них[608].
На допросах, которые велись неким «особым методом», Одзаки падал в глубокие обмороки, но его – возможно, единственного из ядра группы Зорге, терзали еще и муки совести. Мало того что он был японцем и, сотрудничая с межнациональной по составу, но советской по подчинению, резидентурой, автоматически оказывался предателем. В соответствии с особенностями японской психологии он нес исключительную ответственность, так как был не обычным человеком, а вознесенным за свой аналитический талант и знания слишком близко к вершинам власти, к креслу главы правительства. Он чувствовал себя обязанным Коноэ, его секретарям Усиба и Кадзами (последний в 1940 году стал министром юстиции во втором кабинете Коноэ) и другим высокопоставленным коллегам за признание и отчетливо понимал, что теперь подвел их так, что пятно позора ляжет и на них, и на всю семью Одзаки. Свои переживания Одзаки иносказательно выражал в письмах жене, регулярно отправляемых из тюрьмы (всего их было написано 243, и позже они неоднократно переиздавались в Японии отдельной книгой под названием «Любовь, подобная падающей звезде», к сожалению, пока не переведенной на русский язык). И все же… Читая эти письма, хорошо видно, что муки совести Одзаки несколько смягчались пониманием того факта, что на работу к Коноэ в 1937 году он пришел сознательно, уже будучи другом и агентом Рихарда Зорге, убежденным марксистом, рассматривающим новое назначение как шанс помочь коммунистическому движению и как возможность отвести от Японии угрозу войны. Одзаки не предал своих покровителей, он пришел к ним уже чужим по духу человеком и использовал их так же жестко и цинично, как Зорге использовал Отта, Веннекера и других своих немецких друзей. Оба они не были предателями, они были врагами, агентами иностранной разведки. Да, Одзаки заблуждался, свято веря в светлое коммунистическое будущее, и разочарование в коммунистической идее – случись оно при его жизни – было бы горьким, но такая ошибка была не виной агента «Отто», а его бедой.
Одзаки Хоцуми было чуть за 35, когда он вошел в состав «мозгового треста» принца Коноэ, которому и самому-то в 1937-м исполнилось лишь 46 – юный возраст для японского политика. Графу Сайондзи Кинкадзу, одновременно тесно связанному и с Коноэ (дед Сайондзи был наставником будущего премьера), и с Одзаки, – всего 31[609]. Эти молодые в общем-то люди довольно резко отличались от общего фона цвета хаки, все более затягивающего в то время элиту японской политики. Отличались широтой взглядов и более глубоким пониманием всей сложности обстановки, в которой оказывалась Япония. Одзаки и Кадзами были в числе тех, кто верно спрогнозировал перетекание инцидента у моста Марко Поло в полномасштабную войну. Не случайно Кадзами, принимая назначение генеральным секретарем кабинета министров в правительстве Коноэ, передал в 1937 году бразды правления в «Сёва кэнкюкай» именно Одзаки. На новом посту «Отто» стал одним из авторов концепции «Восточно-азиатской кооперативной организации», а затем, по мнению некоторых исследователей, и соавтором (вместе с членом «Сёва кэнкюкай» Ябэ Тэйдзи) идеи «Великой восточноазиатской сферы совместного процветания»[610]. Фактически это было политико-философское обоснование расширения границ жизненных интересов империи, куда включались теперь не только Китай и Корея, но и советский Дальний Восток вместе с Курилами и Сахалином, Восточная Сибирь, Монголия и Тибет, а позже – и Австралия с Новой Зеландией. Да и сам принц Коноэ еще с университетских времен публиковал работы по концепции нового мирового устройства, где первую скрипку будет играть Азия, а не Европа и Америка. Неудивительно, что он явился ревностным сторонником новой парадигмы развития мира – она обосновывала его идеи о господстве Японии в Азии и вообще евразийской ориентации Токио. Антиатлантистские взгляды принца смыкались с геополитическими идеями Хаусхофера, которые в Токио, как мы помним, представляли видный журналист доктор Зорге, посол Германии генерал Отт и специальный посланник Риббентропа доктор Штамер.
Особый взгляд Одзаки на политику Японии проиллюстрирован рассказом его агента Каваи Тэйкити, который относил его к началу Второй японо-китайской войны (1937 год), событию, глубоко потрясшему советника премьера. Журналист рассказал своему другу, что на Западе есть сказка о стальном корабле, плывущем среди льдов Северного Ледовитого океана: в определенный момент это судно «стало ощущать, что какая-то неведомая сила увлекает его в сторону от намеченного курса. Как ни старалось судно стать на курс, все было тщетно. Неодолимая сила стремительно влекла его к острову. То был магнитный остров, и вот судно стремительно ударилось о берег и разбилось на куски…». Одзаки спросил тогда Каваи, не кажется ли тому, что «судьба Японии похожа на это судно»[611], и, несомненно, видел себя в числе тех, кто обязан был помочь японскому кораблю взять верный курс и спасти «Острова» от неминуемой катастрофы. Другое дело, что` это был за курс.
Как и Зорге, Одзаки никто не смог бы упрекнуть во внешних проявлениях симпатий к коммунистам, но незадолго до ареста полиции стало известно о значительно более конфиденциальной, чем мысли об уклоняющемся от правильного курса корабле, концепции советского агента: об идее «Общества нового порядка в Восточной Азии». На допросах в Сугамо Одзаки пришлось отвечать на вопросы не только о сотрудничестве с Зорге, но и об этом, весьма романтическом, даже утопическом, прожекте: «Я считаю, что, как ближайший срок, поворот Японии к социальной революции может произойти с первой или второй половины 1942 г. О таких перспективах я говорил Зорге еще в июле 1941 г. <…> Тесная связь трех наций (Японии, Китая и Советского Союза. –
Под «особенностями» Одзаки имел в виду и сохранение императорской системы – совершенно неприемлемый вариант с точки зрения неяпонских коммунистов, но единственно возможный для японцев, а помощник Зорге, вне всяких сомнений и невзирая на всю его преданность марксистской идее, в первую очередь оставался японцем. На современный взгляд, это может показаться странноватым сочетанием, непознаваемым парадоксом, но на самом деле так и было: все эти десять лет Одзаки был фанатичным коммунистом («Я – коммунист, – говорил он следователю. – Мы мечтаем о том, чтобы разрушить современную капиталистическую систему, основанную на противостоянии классов, и создать бесклассовое коммунистическое общество») и в то же самое время сторонником сохранения императорской системы в Японии.