Александр Кротов – Каменные часы (страница 52)
Дягилев промолчал, не стал рассказывать о встрече с одичавшими собаками, с интересом взглянул на Федора. Внимательно приготовился его слушать и Егор Иваныч.
— Мне вчера охотники говорят о домашних собаках, — продолжал Федор, — и я, признаться, не очень-то поверил, что домашние — страшнее любого дикого зверя. Оказывается: и лося, и медведя могут взять стаей собаки, а человека-то уж запросто сворой берут.
Выходит: это охотник на собак стрелял в Дика, подумал Дягилев, и, может быть, пес уже до их приезда сюда ходил в какой-либо стае. Эта мысль поразила его, сердце дрогнуло. Он невольно внимательно сейчас следил за овчаркой. Пес очнулся от своей дремы и словно прислушивался к разговору, не спуская глаз с Федора.
— Такие дела вот, — с равнодушным достоинством заключил Федор.
— Получается, вы спасли собаку, — сказал Егор Иваныч, обращаясь к Дягилеву. Тот пожал недоуменно плечами и погладил овчарку. — Спасли собаку-то, — настойчиво повторил Егор Иваныч, — сегодня уж охотники ее бы первой убили. Такая зверюга… Вы спасли добрую собаку. И, знаете, неделю назад я бы обрадовался удаче охотников без всяких затей, а теперь жалко… И зря мы в прошлый раз тут с Федором горячились, если жизнь все решает гораздо проще, чем люди: выгнал хозяин собаку из дома, по каким-либо причинам стала не нужна, одичала собака, сделалась опасной, — стреляй ее, и все дела! А надо ведь хозяину как следует всыпать. Надо! — искреннему огорчению Егора Иваныча не было предела. — И в том-то беда, что собака никогда не назовет своего хозяина, — продолжал он, — на то она и собака — первейший и бессловесный друг…
— А я тебе сто раз говорил, дед, — встрял Федор, — с бессловесными только так и поступают…
— Не тебе бы говорить такие слова, — нахмурился Егор Иваныч, — жить едва начал, а уже претензия появилась: с бессловесными так поступают… И помолчи, когда старшие говорят.
— Я видел эту стаю, — сказал Дягилев, и Егор Иваныч умолк, делая знак Федору, что не время еще уходить от погасшего костра.
Старая Катерина дремала на солнышке в палисаднике, когда на середине деревни остановилась голубая «Волга», хлопнула дверца. Она открыла глаза и отвела от лица паутинку своих белых волос и решила: к кому-то пожаловали дачники или гости.
Счастливый сон ей привиделся.
Снилась молодая березовая роща, каждый листочек в ней светился и благоухал. И как пели там птицы! Босоногая девчонка со светлыми глазами и тоненькими косичками собирала на поляне душистую, пахнущую зноем, сладостью и прохладой, землянику. Небо выгнулось бездонным куполом.
Снова прикрыла веки старая Катерина, чтобы досмотреть хоть чуточку прекрасный сон своего детства и подождать с думами, раз эту рощу разорили гитлеровцы, эти варвары изрубили бомбами и снарядами, превратили в чадящие ямины. Но увидела старая мрак и затем черные клубы дыма и зарево на полнеба и саму себя с ружьем деда Евдокимова за поваленным деревом. Цепью шли фашисты по заросшему будыльями полю, и молчал пулемет Никифора.
Нет, тогда невозможно было уйти…
И старая спохватилась. Сон это, сон! По отдельности разные дни сошлись в один миг. И с ружьем она в засаде, и пулемет Никифора, и наступающие цепи врага, столбы дыма и огня… Полдневная дрема — самая морочливая, путает вечно память, все идет в голове шиворот-навыворот. Привыкают же люди спать днем, и ничего у них не случается.
Катерина стряхнула с себя сонную истому, встала с лавочки, взяла легонький бидончик и принялась собирать крыжовник с куста, где ягода всегда родилась красно-желтой и огненной — на радость ребятишкам и взрослым.
Зашумела на бетонке машина.
Старая обернулась. Голубая «Волга» подкатила к ее дому и остановилась. Все дверцы разом открылись. Катерина донесла ладонь козырьком к своим слабым глазам.
Какая-то чужая компания заехала на деревню, подумала она, разглядывая высокого и грузного мужчину в белой праздничной рубашке, шагавшего к калитке впереди всех.
Гость решительно вошел в палисадник, издали еще поздоровался. Старая Катерина еще не рассмотрела его лицо, но пошла навстречу, гадая, что же надобно заезжим.
Уж не по письму ли прикатили, мелькнула такая мысль. А грузный обнял ее, и она почувствовала на лице своем слезы, и сама расплакалась от той сильной радости и печали, что передались ей.
— Сорокин я, Костя… — твердил мужчина, голос у него перехватывало, железные его губы вздрагивали, — Костя я, Сорокин, Костя…
— Господи, — прошептала старая Катерина, и, обмирая, ткнулась седой своей головой в его широкую грудь, — Костик… Боже ты мой! Радость какая! — ноги у нее ослабели, в голове поплыл звон. — Сколько лет прошло, Костя…
— Вот привез к тебе сынов и жену, — сказал Сорокин, и слезы опять перехватили его голос, и опять он подавил рыдания, сквозь силу улыбнулся и троекратно, по-русски, поцеловал Катерину.
— Я бы тебя сама не узнала, — созналась старая и пригласила заходить в дом, пропустила гостя вперед, чтобы познакомиться с его семьей.
Сначала к Катерине подошла моложавая пухленькая женщина в цветастом легком платье, вся в слезах, со скомканным платочком в руке. От нее волнами исходил стойкий запах дорогих духов.
Они обнялись, словно сто лет были знакомы и в жизни вместе делили и радость, и горе. Жена Кости даже забыла назвать себя. Девчонкой она чувствовала себя рядом со старой Катериной, дочерью ее, потерянной некогда в житейском море. И что сказать могла она, горожанка, своей деревенской матери?
— Это — ваши внуки, мама. А вы, дети, целуйте руки своей бабушке!
Трое рослых, высоких, здоровенных парней Кости Сорокина окружили старую Катерину. Она скрылась за ними, как за каменной стеной, а маленькая, пухленькая и изящная мать снова расплакалась.
Костя Сорокин стоял на расписном крылечке, облокотившись на ажурные перильца, позолоченные солнцем, и все, что сейчас происходило на его глазах, казалось ему — уже случалось с ним однажды, когда после войны он вернулся в свой родной дом, хотя и был в то время намного моложе и мало еще что тогда понимал: и себя, и окружающих! И вот, в одночасье, тоска давняя, глухая, почти — вина, заставила вдруг оставить всю текучку дел и своих, и сыновних, и гнать машину добрые две тысячи километров день и ночь, чтобы увидеть спокойное и торжественное, святое лицо Катерины, своей спасительницы…
Согбенная, седая как лунь, но легкая и со светившимися радостью и счастьем глазами — теперь она шла в окружении его молодцов-сыновей и взволнованной жены, помолодевшей сразу на добрый десяток лет.
Стоило жить ради таких минут.
Костя Сорокин, сняв модные ботинки, первым вошел в дом и подметил безотчетно, что очень похож этот дам на сруб деда Евдокимова на хуторе, куда они пришли со старшим лейтенантом Дягилевым после вынужденной посадки самолета в тылу врага. В горнице Костя тотчас увидел старое ружье и взял в руки рассматривать, провел ладонью по зарубкам, переломил стволы.
Заряжено было ружье. Он с улыбкой покачал головой. И сорок лет назад Катерина жила в нелегком напряжении. Время совсем не изменило ее.
Подошли сыновья и тоже взялись рассматривать ружье.
Костя сходил за подарками в машину, пристроил под табуретом пузатый портфель, а сетку с продуктами вручил жене и вышел на двор покурить.
Следом за ним потянулись сыновья. Они не спрашивали его ни о чем, привыкнув доверять его опыту и мудрости. И если отец не стал сразу затевать разговор, значит, так надо, поскольку торопливость может свести на нет праздничное настроение и всю радость встречи.
Отец много рассказывал о бесстрашии молодой, совсем молодой, рано поседевшей женщины, и вот она их встретила, каждого рассмотрела своими добрыми глазами. Старой-престарой увиделась им, молодым и сильным, спасительница отца.
Сыны переглядывались со значением. Необычно тих и грустен был их веселый и шумный отец.
— Да проходите же в дом, курцы, — открыв окошко, позвала старая Катерина, любуясь своими русоволосыми и светлоокими гостями.
После застолья Костя Сорокин и Катерина отправились пешком к обелиску. «Дети твои еще успеют все оглядеть», — сказала она, и в глазах ее появилась застарелая тоска, понемногу сменяя радостное оживление.
Старая Катерина еще ни разу не спросила его, как он живет, счастлив ли, доволен ли своей судьбой, вспоминала только прежнее страшное время.
У колодца Аграфены старая остановилась и заговорила о вкусной целебной воде, что хранилась в глубинах земли, на которой они стояли.
«Мало к ней торопятся люди, — сказала она, попросив Костю в ведерке поднять из сырой тьмы глоток воды, — так может пропасть источник». Катерина пытливо посмотрела Косте в глаза. «Разве не веришь? Даже не слышал, что так бывает?» — «Никогда не думал об этом», — простодушно ответил Костя, и блескучая еще, но тронутая ржавчиной цепь начала медленно разматываться на вороте.
Поднял он полное ведро и поставил на сруб криницы, не расплескав ни капли.
Она попросила дать ей тоненькую струйку воды и напилась из своих ладоней.
— Попей и ты целебной, нету ее вкусней!
Костя попробовал. Действительно, на редкость была свежа и чиста эта вода, сняла своим прикосновением с него весь тяжелый угарный дух и табака, и вина.
Знатной оказалась вода.
Нет, не чудила Катерина. И уже зародилась в нем догадка, что ласково и мудро она его укорила, словно и его вина есть, если пропадет источник. Конечно, не только о воде шла речь — о людских судьбах, все о той же проклятой войне продолжала она разговор.