Александр Кротов – Каменные часы (страница 28)
— Не хочется отсюда уходить, — сказала Люба.
Она следила за яхтсменом, который утопил магнитофон, выбрался из спасательного жилета и раз за разом нырял, надеясь выручить дорогую вещь.
— Как хорошо на этом берегу, — продолжала она, — я хотела бы сюда перебраться с детьми. Тебе придется достать лодку.
— Пора возвращаться, — глубоко вздохнул Дягилев. — Пора! — Его беспокоила перепахиваемая ветром, крепчавшим с каждой минутой, водная преграда. Поднятая волна была еще невелика, зато она шла уже всюду, и ветер рвал с ее серо-зеленых гребней белоснежную пену.
Они вошли в воду и поплыли.
И над ними молния ослепительным зигзагом распорола небо.
И раньше чем ударил далекий гром, вдруг смерилось и потемнело. И волны, бившие в лицо, стали свинцовыми, колючими и мешали дышать, не давали как следует оглядеться.
Дягилев не сразу заметил, что их относило в сторону, они не выдерживали выбранного направления и уже не видели свой заливчик.
Пошел дождь.
Почти сорок лет назад штурмовик старшего лейтенанта Петра Алексеевича Дягилева, разбомбив вражескую танковую колонну и рассеяв пехоту, был атакован немецкими истребителями, подбит, и все-таки ушел в облачность, и там его асы «люфтваффе» потеряли.
Самолет загорелся, и старший лейтенант приказал стрелку прыгать. Но тот не ответил. И нельзя было установить — то ли был убит, то ли повреждена связь. Облачное молоко не давало разглядеть стрелка.
Молчал сержант. Перед вылетом ему исполнилось девятнадцать лет. И число было сегодня девятнадцатое, и вылет стрелка — девятнадцатым.
Об этом подумал Дягилев.
Самолет вздрагивал, все больше и больше кренился, заваливаясь на левое крыло. И казалось, отпусти летчик хоть на мгновение штурвал, штурмовик тотчас опрокинется и войдет в штопор, рванется к земле.
Дягилев был ранен в голову и плечо. И не знал, что оглох, — он слышал очень хорошо, как работали оба мотора. Один из них горел на левой плоскости, давал перебои. Дягилев прекрасно его слышал и чувствовал, сколько мотору еще жить, пока не остановится.
По внутренней связи сержант в сотый раз говорил:
— Я жив, командир. Почему ты меня не слышишь? Я не могу прыгать. Парашют посекли осколки…
Дягилев молчал.
Он вел самолет в облаках, слушая поврежденный мотор, и улыбнулся, подметив, как ровнее и спокойней он стал работать. Выправился. На самом деле этот двигатель остановился и боевую машину удерживал теперь в воздухе единственный мотор.
…Это происходило в небе почти сорок лет назад. И о том ничего не знал сын старшего лейтенанта Петра Алексеевича Дягилева. Сын, может быть родившийся в ту минуту, когда штурмовик отца ворвался в облачность, и пропал без вести сам летчик и его стрелок, сержант Костя Сорокин.
Сын родился девятнадцатого сентября.
Когда громыхнул гром, пошел редкий крупный дождь и все вокруг померкло, Андрей потерял на воде отца с матерью.
Серая пелена их поглотила.
Мальчик продолжал тревожно всматриваться, но бинокль уже не помогал и не сокращал своей оптикой расстояния. Дождь перешел в ливень и все закрыл своей мглистой завесой. В десяти шагах уже не было видно деревьев и кустарника.
Он позвал сестру, но она не ответила. И мальчик съежился в оцепенении на своем складном стульчике, думая только о том, что отец и мать пропали в воде, которой он вдруг испугался при ясном солнце, когда вода не пришла еще в движение и была спокойна, тепла, прозрачна. Эта чистая и страшная для него вода теперь потемнела, накатывалась где-то рядом на берег, глухо билась о него, а он забыл о своем страхе, спотыкаясь, побрел по крутому травяному спуску к заливчику, куда должны были приплыть родители.
Там его и нашла взволнованная сестра, съехавшая сверху по скользкой глинистой тропке. Она схватила его за руку и потащила к палатке, но он вырвался и побежал прямо в воду, и Валя, опешив, остановилась. А мальчик, войдя почти по грудь в воду, отчаянно звал мать.
И Валя тоже закричала и испугалась, ощутив одиночество, враждебность темной березовой рощи, кипевшей у берега от дождя непроницаемой воды, испугалась еще оттого, что скрылось и ушло от нее даже небо.
Она сразу оглохла и ослепла от собственного крика и горького, такого неистового страдания брата, страдания страшного и жуткого.
И он, и она до этого дня видели непогоду и мрак только из окна своей городской квартиры.
Вспыхнула вдалеке молния, приподняв небо и осветив горизонт. И где-то совсем рядом громыхнул гром, а ливень почти сразу погасил эхо. И сделалось еще темнее.
У Вали уже не было сил кричать. Она тоже вошла в воду и встала рядом с братом, коснулась его плечом и почувствовала, как Андрей дрожит, и обняла, и повела к берегу. Он слабо упирался, то и дело оглядываясь назад, толкал ее локтем в бок, но Валя знала, что брат и противится потому, что хочет, чтобы она увела его из воды, пожалела и позаботилась о нем, как мама, что не возвращалась назад и не отозвалась на их крик.
И это знание успокоило ее и отрезвило от нахлынувшего отчаяния и ужаса.
— В такую погоду очень трудно плыть… — сказала она и не смогла, как намеревалась, утешить брата. У нее самой не хватило голоса договорить, горло так и перехватило от вернувшейся мысли: а вдруг что-нибудь случилось? Что тогда делать? Что?
«Надо идти в деревню (где-то здесь поблизости есть деревня, около той самой автобусной остановки, откуда так долго они шли сюда), идти в деревню и просить помощи, чтобы спасти и мать, и отца, — подумала она, — надо немедленно идти к людям».
Они с трудом выбрались на полянку и к палатке.
Скрипели под порывами ветра деревья, высохшие от старости и болезней, глухо гудели под ливневым дождем листья, и безотраден был этот шум, мрачен и тосклив, тягуч и уныл.
Под тентом Валя заставила брата снять с себя промокшую до нитки одежду и только после этого расшнуровала вход, растерла в палатке Андрея махровым полотенцем, укрыла его двумя спальниками и велела спать.
Переоделась и согрелась сама.
Укрепила на стойке, поддерживающей крышу, фонарь.
И от света сразу сделалось уютно и не страшно.
Она услышала, что брат тихонько заплакал, подползла к нему и поразилась, что он уже спал и во сне постанывал и мучился, вскрикивал, кому-то непонятно выговаривал свои жалобы, отчаянье, страх и горе.
Тогда и у нее подступили слезы, снова окатило ознобом, как на берегу заливчика под небом, почти упавшим на землю. И вся решительность ее покинула. Она вдруг поняла, что и бросить нельзя Андрея одного в палатке, и надо обязательно идти за помощью, действовать немедленно.
Но Валя не сдвинулась с места, зачарованно глядя в лицо спящего брата, не решаясь остаться и желая отыскать родителей и им помочь.
В палатке, стоявшей под брезентовым верхом-тентом, ливень был не страшен. Здесь, напротив, он успокаивал, монотонный шум его убаюкивал. Валя кусала губы и через эту боль возвращала себе острую свою тревогу, стряхивала наваливавшуюся дремоту и падала в нее вновь и вновь, как в пропасть…
Довольно сильное течение, которое они преодолели при слабом ветре, солнце и неистраченных еще силах, отнесло в непогоду Дягилева и Любу далеко вниз от стоянки.
Дягилев помог Любе выйти из воды. И обоих этот незнакомый берег поверг в смятение — так он был крут и высок, ошеломляюще обрывист, что выбраться не стоило делать и попыток.
Пришлось идти по воде вдоль берега.
Люба торопилась, и Дягилев чувствовал, как она сердилась на него и сдерживала сейчас свой гнев, чтобы быстрей прийти к детям и защитить их от грозы своей уверенностью, спокойствием и заботой.
«Дочь уже большая и не должна потерять голову, — подумал он, — наверняка она выдержит это маленькое испытание». Дягилев воспитывал детей в спартанском духе, был почти жесток к ним, если они не желали быть самостоятельными, и сейчас он очень хотел увидеть Валю и Андрея готовыми без робости противостоять ненастью и одиночеству.
А вдруг это не так? Сидят в палатке и пугаются каждого шороха? И воля их оказалась подавленной страхом за мать?
Нельзя жалеть детей за беспомощность.
«Надо учить их всегда, при всяком удобном случае стойкости, а материнская слепая любовь им явно идет во вред, только потворствует слабостям», — мысленно отвечал Дягилев на еще невысказанные упреки жены.
— Если дети испугались, нельзя их жалеть, — сказал он вслух.
— И это ты мне говоришь?! — останавливаясь, возмутилась Люба. — Ты знал, знал! как я боялась воды, и заставил плыть до изнеможения. Этим до смерти напугал сына. Мало того, из-за тебя дети остались в грозу одни. Я чуть с ума не сошла… И неизвестно еще, чем все это кончится. Я больше не хочу тебя слышать. Не хочу!..
— Успокойся! — безнадежно махнул рукой Дягилев и, понимая взвинченность Любы и ее тревогу, все-таки сказал: — Сорок лет назад наши дети могли оказаться одни, в этом же лесу, в этой же палатке защитного цвета. Одни. Представь себе, могло бы так статься, что мы никогда не вернулись бы к ним. Что тогда? А ведь сплошь и рядом такое происходило во время войны. Горели с людьми эшелоны, дома… И множество взрослых погибло. И гибли, оказывались в плену из-за своей нерешительности, беспомощности, неумения самостоятельно разобраться в обстановке. Они гибли не только от пуль и снарядов…
— Ты так говоришь, словно сам был на войне, — раздраженно сказала Люба, и он увидел в ее глазах лишь досаду и злость, — я родилась в мирное время, и сейчас не идет война. И оставим этот разговор. Кажется, мы пришли… — она побежала вперед, и Дягилев не стал ее догонять, остановившись на том месте, откуда бросился в воду, стремясь на тот берег.