Александр Кронос – Портовый Хищник (страница 13)

Наблюдаю, как мутнеют его глаза. Рот хватает воздух. Кровь пузырится на губах, стекая по подбородку. Пальцы скребут по моей руке — слабо, как лапки дохлого жука.

Внутренний зверь наслаждается этим. Каждую секунду. Запах страха — кислый, острый, с примесью мочи. Аромат крови — густой, медный. Ощущение смерти, которая подбирается к врагу.

Сверху — шаги. Тяжёлые. Быстрые. Скрип половиц второго этажа.

Щелчок. Узнаю звук. Затвор оружия.

Хватит. С игрой пора завязывать.

Левой рукой хватаю за волосы. Откидываю голову. Правой — нож поперёк горла. Привычное движение. Легко рассекаю плоть сталью.

Опускаю череп на пол. Встаю. Вытираю лезвие о его рубашку. Нож — в карман. Револьвер — уже за поясом.

Голос сверху. Женский, пожилой, хриплый. С еле заметным акцентом:

— Убирайтесь! — орёт азиатка. — Пока я не спустилась и всех вас не убила!

Не спорю. Здесь больше нет моих целей. Потом разворачиваюсь. Коридор. Окно. Двор. Стена. Ночь.

Перемахиваю через стену. Голые ступни бьют по холодной земле. Подхватываю левой рукой обувь. Бегу. Через три десятка метров притормаживаю и вбиваю ступни в ботинки. Перехожу на шаг. Сердце колотится. Кровь на спине подсыхает — рана уже затягивается. Жрать хочется так, что челюсти сводит.

Ну что ж. Четыреста рублей говорил он? Всё. Они отработаны. Долг закрыт.

Глава XV

Кровь на рукавах уже подсохла. Бурые разводы на тёмной ткани — в сумерках не разглядеть, если не присматриваться. Но я-то знаю, что они есть. И чую.

Иду быстро. Не бегу — бегущий гоблин в портовых кварталах вечером привлекает внимание. Шагающий — просто ещё один ушастый. Прятаться в тенях большого смысла нет — на улице сейчас столько жителей, что избежать столкновения невозможно. К тому же пока только сумерки.

Рана между лопаток уже не болит. Ноет, как старый ушиб — регенерация уже дорабатывает. Жрать хочется, но терпимо. После настоящего голода, когда кости собираются из крошева, а тело горит изнутри — это так, лёгкое ворчание желудка. Переживу.

Голова работает. Чисто, ровно и без помех. Зверь внутри молчит. Он получил всё, что хотел, и теперь переваривает. Как удав после жратвы.

Вот рационалист занят делом. Думает.

Когти. Раны на трупах — единственная проблема. Если кто-то возьмётся всерьёз и сопоставит раны с тем, что уже есть — нетрудно сложить два плюс два. Метку я в этот раз ставить не стал. Специально.

Но когти — это когти. Раны, которые не спутаешь с ножом.

Вопрос в другом. Станут ли копать? Шестеро мёртвых бандитов в борделе. Полиция приедет, пожмёт плечами. Бандитские разборки. Дело закроют, не открывая. Если только мамка с ружьём не начнёт болтать. Но она не похожа на дуру.

Переулок. Тёмный, узкий, воняет мочой и гнилой рыбой. Из стены торчит обрубок водопроводной трубы — капает тонкой струйкой. Кто-то давно свернул вентиль, но вода нашла путь.

Останавливаюсь. Подставляю руки. Вода ледяная — обжигает кожу. Кровь отходит плохо — засохла в складках. Скребу ногтями. Потом — рукава. Мочу ткань, тру, отжимаю. Повторить снова.

Не идеально. Пятна ещё остались. Днём бы не прокатило, но сейчас — ещё час-полтора, и наступит то время, когда кровь на одежде в портовых кварталах вообще никого не удивляет. Потому — сойдёт.

Отряхиваюсь. Иду дальше.

Улицы ещё полны народу. Вечер не поздний — лапшевни и забегаловки работают, из открытых дверей тянет жареным маслом и специями. Внутри лениво шевелится зверь, чувствующий запах еды.

Сворачиваю на длинную узкую улочку, которая рассекает квартал. Всё-таки притормаживаю около киоска. Беру себе пару беляшей с рыбой. Иду дальше, вгрызаясь зубами в один из них.

Движение справа. Из темноты проулка выплывает женщина. Жирная. Страшная. Размалёванная так, что в темноте лицо кажется маской из дешёвого театра. Проститутка. Та самая.

Притормаживает. Окидывает меня оценивающим, тяжёлым взглядом.

— Мальчик-то подрос, — говорит она. Голос хриплый, низкий. — Ещё немного — и совсем освоится. Ты ешь-ешь. Вкусные беляши правда? Прямо как в первый день.

Спокойно. Буднично. Как будто мы знакомы десять лет и дружим семьями.

Не останавливаясь, шагает в переулок напротив. Тяжёлая походка — задница колышется, как мешок с мукой. Секунда. Две. Темнота проглатывает фигуру.

Стоп! «В первый день»? Гоблин, в которого я попал, тут уже давным-давно. Это для меня тот день был первым. У старого владельца тела наоборот — стал последним.

Кто она? Мы столкнулись в первый день. Она тогда что-то о призраке коммунизма ещё говорила. Потом было, как минимум, ещё две встречи.

Держа беляш в руке, пальцами второй достаю складной нож. Скольжу в проулок. Замираю.

Никого. Нет тут этой женщины. Запах обрывается в десяти шагах после поворота. Беляши сейчас здорово мешают обонянию, но и у цели аромат такой, что не ошибиться. Который попросту исчезает. Как будто она в воздухе растворилась.

Я даже покрутился по округе. Но нет — реально никого. Ну да и ладно. Хрен с ней. Ситуация странная, но прямой угрозы нет. А сделать что-то прямо сейчас — невозможно.

Разворачиваюсь. Доедаю беляши. Прибавляю шаг. Три квартала до лапшевни. Голову вниз. Руки в карманы — спрятать пятна. Никто не смотрит. Никому нет дела.

Вот и лапшевня. Задняя дверь. Тяну на себя. Тесный коридор, запах кухни — бульон, чеснок, пар.

И Василий. Едва не врезается в меня.

Сын Олега. Молодой, нескладный. В куртке, будто куда-то собрался.

— О, — он дёргается от неожиданности. — Слушай, я тут… Батя сказал, мотоцикл в сарае продавать нужно. У меня покупатель есть.

Осекается. Взгляд опускается ниже. Рукава. Пятна.

Запах меняется мгновенно. Был — обычный, человеческий. Стал — совсем другим.

Зрачки мечутся. Отступает на полшага. Непроизвольно — тело само. И ведь это не страх. Он смотрит на меня так, будто увидел на тарелке гнилой кусок мяса.

Зверь внутри воет. Не от голода — от оскорбления. Этот мягкий, слабый, воняющий страхом человек смотрит на меня с отвращением?

Убить. Здесь. Сейчас. Вжать в стену. Когти в горло. Чтобы прочувствовал.

Зверь рвётся. Кровь стучит в висках. Пальцы сжимаются в кулаки. Нет. Нельзя!

Стискиваю зубы так, что болит челюсть. Отвожу взгляд.

Василий — сын Олега. Нельзя убивать детей твоих союзников. Аксиома на все времена.

— Продавать надо, — говорю я ему. — Только цену пусть нормальную предложат.

Обхожу его, не касаясь. Коридор. Лестница. Вверх.

Дверь студии. Открываю. Закрываю за собой и тут же запираю. Темно. Привычно.

Стягиваю рубашку. Футболку — через голову. Штаны. Ботинки. Всё — в угол.

Душ. В этот раз тёплая вода. Бурые ручейки стекают по зелёной коже. Рана на спине стала гладким шрамом. Через пару дней исчезнет.

Стою под водой. Глаза закрыты. Вокруг всё в пару. Хорошо.

Выхожу. Шагаю к стулу, где сложена чистая одежда. И только тогда замечаю. Дарья не спит.

Лежит на боку. Рыжие волосы разбросаны по подушке. Одеяло сбилось — один бок голый. Глаза открыты. Смотрит на меня.

Правда совсем не в лицо. Ниже. Значительно. И даже не пытается отвернуться.

Доходит не сразу. Секунды через полторы где-то. Она уставилась мне прямо в пах. Лежит и пялится, блестя глазами.

Жар бьёт снизу вверх, как волна. Пульс подскакивает. Кожу покалывает — каждый квадратный сантиметр. На секунду края зрения закрывает красная пелена. А о желании, которое появляется в моей голове лучше даже не упоминать.

Это даже не мой внутренний зверь. Он лишь катализатор. В остальном это реакция моего тела. Которое слишком давно не получало того, что ему нужно. А стресса и боли нажралось с избытком.

Стою. Не двигаюсь. Пытаюсь обуздать эмоции.

Она не отворачивается. Взгляд — ясный, осмысленный. Ни смущения, ни страха. Интерес. Чистый, почти хищный.

Наконец справляюсь с собой. Молча надеваю штаны. Футболку.