Александр Крон – Дом и корабль (страница 25)

Горбунов ободряюще улыбнулся помощнику и снова провалился в свои чертежи. Он уже не видел и не слышал, так что спрашивать у него разрешения идти было бессмысленно.

В центральном посту Туровцев присел за игрушечный штурманский столик и, перелистывая для виду корабельный журнал, попробовал привести в некую систему свои мысли и ощущения.

«Итак, – сказал себе Митя, – что мы имеем на сегодняшний день в свете происходящей на наших глазах всемирно-исторической битвы с фашизмом? Мы имеем лейтенанта Туровцева, провалившего первое же порученное ему задание исключительно по лени и распущенности. Командир – золото, все понял и не ругал, надо разбиться в лепешку, но доказать, что он не ошибся в выборе помощника, я не глупее и не трусливее других лейтенантов, которые воюют, командуют, о которых пишут газеты… Это во-первых. А во-вторых? Во-вторых, существует Тамара. Что и говорить, с Тамарой жалко расставаться, но, наверно, Горбунов прав – это необходимо. Она, конечно, очень хороша, и неизвестно, встречу ли я когда-нибудь такую женщину, но человек не должен быть рабом своих удовольствий. В конце концов, она мне не жена, не невеста, и, если подумать, я о ней решительно ничего не знаю. Следовательно, мои отношения с Тамарой не что иное, как случайная связь, не накладывающая ни на одну из сторон никаких обязательств. Так что и этот вопрос рассмотрен со всех сторон и совершенно ясен. Кажется, Горбунов что-то там подпускал насчет вражеской агентуры. Ну, это побоку – Тамара не похожа на шпионку. А впрочем, что значит «не похожа»? Если б шпионки были похожи на шпионок, их бы попросту задерживала на улице милиция. В сущности, если вдуматься, все очень похоже на то, как это принято изображать: частная квартирка, вечеринки с вином, захаживают военные, выбор, естественно, падает на лейтенанта, не потому, что он так неотразим, а потому, что он единственный, кто носит золотые нашивки, и к тому же молод, глуп и податлив. Где-то рядом под личиной мирного обывателя скрывается немецкий резидент, он требует от своей сообщницы дислокацию кораблей и оперативные планы. Но как ни наивен лейтенант Туровцев, он близок к тому, чтоб разгадать их грязную игру. Тогда резидент требует – убрать Туровцева… Ну, это я, конечно, хватил, но все-таки не мешает при случае выяснить, действительно ли этот небритый тип – ее бывший муж…»

…«При случае? При каком это случае? Вы разве собираетесь туда пойти, Дмитрий Дмитрич?»

По пути к корме Туровцев прошел, не задерживаясь, четвертый отсек, пустой и холодный, с поднятыми коечными сетками, пахнущий покинутым жильем, рванул стальную дверь пятого и невольно скорчил гримасу.

Оба дизеля работали на полную мощность, наполняя тесный отсек грохотом. Сквозь величественный рев воздуходувок и оглушительно жесткое цоканье клапанов Митя расслышал: «Здравия желаю, товарищ лейтенант». Осмотревшись, он увидел Тулякова. От его улыбки повеяло таким спокойным доброжелательством, что Мите не захотелось уходить. Он кивнул и показал на уши. Старшина понял и тихонько пропел: «Конобе-ёв…»

Оказалось, что между правым дизелем и ребристым корпусом лодки скрывается здоровенный моторист. По-видимому, он расслышал не только свою фамилию, но и интонацию – оба дизеля остановились одновременно, как по команде. От наступившей тишины у Туровцева заломило в ушах.

– Как дела, Туляков?

– Все нормально, товарищ лейтенант. Вот дизеля пускаем.

– На зарядку? – спросил Туровцев тоном знатока.

– Никак нет, с медицинской целью. Прослушиваем на разных режимах. Желаете?

– Давайте.

– Конобе-ёв…

Правый дизель взвыл, загремели клапана. Туляков нагнулся и приложил ухо к кожуху мотора.

– Вот, – сказал Туляков. Он обращался к Туровцеву, как лечащий врач к приглашенному на консилиум профессору. – Вот, пожалуйста.

Митя тоже приложил ухо к кожуху, но решительно ничего не услышал. На всякий случай он глубокомысленно кашлянул и сделал озабоченное лицо. Это вполне удовлетворило Тулякова, он мигнул Конобееву, и дизель затих.

– Поршневые кольца надо менять. Втулочки, обратно, менять. Сальники тоже пропускают. – Старшина похлопал дизель по станине, как лошадь по крупу. – Переборка нам нужна. Полная переборочка.

– А что, поизносились?

– По идее, большого износа быть не должно, машины добрые, недавно из среднего. Ну, конечно, – Туляков придвинулся и понизил голос, как будто речь шла о семейной тайне, – последние дни у нас все было под метелочку: соляр, смазка, вот ходовые части и греются. Главное же дело – бомбежка.

– Что бомбежка? – не понял Митя.

– Хуже нет для дизелей. Возьмите, к примеру, такой факт. В Данцигской бухте побомбила нас авиация. Ночью всплываем на зарядку батарей, я сразу замечаю: левый шалит, снижает обороты, стуки, нагрев, то да се… Или такая картина – наваливаются на нас в тумане катеришки. Борис Петрович командует полный вперед. Ну и запускаешь холодный двигатель сразу на большие обороты, обстановка такая, что, даю вам слово, маслом прокачать – и то нет возможности. А в результате?

Такой рассказ о боевом походе Туровцев слышал впервые. Туляков помнил поход памятью моториста, он повествовал о тяжких испытаниях, которым подвергались дизеля, совершенно забывая при этом о собственных.

«Свинство, – подумал Митя. – Я до сих пор ничего толком не знаю о походе. Ни с кем не поговорил, даже не прочитал документов…»

– Не слыхали, товарищ лейтенант? – спросил вдруг Туляков. – Говорят, за границей на подводных лодках две команды.

– Как две? – Туровцеву показалось, что он недослышал.

– Две команды – бортовая и береговая. Бортовая, стало быть, плавает, воюет, а как пришли на базу – точка. Сходит на берег, а заступает береговая. Ремонт, покраска, это уж ее забота, бортовая только отдыхает.

Нечто подобное Митя слышал, но никогда не задумывался, хорошо это или плохо.

– По идее, оно будто подходяще. Как, товарищ лейтенант?

Митя пожал плечами.

– Не знаю, – протянул он. – Тут еще надо подумать.

Он и не подозревал, что этим ответом завоевал сердце старшины. Туляков заулыбался:

– Вот именно, подумать. Вопрос будто и простой, а… – Он не докончил фразу, изобразив степень сложности вопроса губами и пальцами. – Так что разрешите вам напомнить.

До шестого отсека Митя так и не добрался. Прибежал с «Онеги» Каюров и сообщил, что Ходунов требует срочно освободить штатную каюту.

– Вот что: перебирайтесь-ка вы ко мне, – сказал Каюров, когда они поднялись на «Онегу», – отдельной каюты вам все равно не дадут, а я из уважения к начальству уступлю тебе нижнее место. Доктор со мной жить не хочет, потому что я курю, а он только что бросил и сейчас опаснее тигра. Как сожитель я имею ряд неоценимых достоинств: не храплю, не хвастаюсь любовными победами и не рассказываю старых анекдотов. Идет?

Все это было сказано так весело и дружелюбно, что Мите сразу же захотелось согласиться. Однако для поддержания своего достоинства он ответил, что хочет сперва выяснить обстановку, ну и – само собой – посмотреть, что за каюта.

Обстановка выяснилась быстро – Ходунов не пожелал даже разговаривать об отдельной каюте для лейтенанта Туровцева. Каюровская каюта Мите понравилась: небольшая, зато теплая, дверь в дверь с машинным отделением. Книг и фотографий у Каюрова оказалось даже больше, чем у Горбунова, и Мите стало неловко: при весьма высоком мнении о собственной интеллигентности у лейтенанта Туровцева не было никаких книг, не было даже карточки отца с матерью.

Митя загляделся на одну из фотографий, пораженный юной прелестью женского лица. Женщина была худенькая, с рассыпающимися из-под гребенки светлыми волосами. Она держала в тонких обнаженных руках тяжелый кружевной конверт, стараясь, чтоб лицо младенца попало в объектив. Рядом с женщиной стоял сухощавый и черноватый мужчина в гимнастерке со старинным – на розетке – орденом Красного Знамени. Если б не резкие продольные морщины на бритом лице, можно было бы предположить, что это сам Каюров. В углу той же рамки приткнулся снимок, изображавший сурового старика с длинной седой бородой, в шубе и высокой шапке.

– Разрешите представить, – сказал Каюров. – Это Мурочка – личность обожаемая. Человек у нее на руках – наш сын Алексей Васильевич, от подробной характеристики воздержусь, ибо мы пока не знакомы. Мужчина с орденом – мой отец Никита Степанович Каюров, директор зверосовхоза, область Коми. Старец, которого ты принимаешь за моего деда, – Константин Эдуардович Циолковский. Ну так как – по рукам?

От нижнего места Митя отказался и явно огорчил этим Каюрова, – как видно, он тоже предпочитал верхнее.

После обеда – лодочников кормили в той же кают-компании, но по другой норме, и тоже плохо – они вернулись в каюту, отдраили иллюминатор, легли и закурили.

– Не раскаиваетесь? – спросил Каюров.

Свесившись со своей верхней койки, Митя увидел, что минер смеется.

– В чем?

– В переходе на двести вторую.

– А почему я должен раскаиваться?

Каюров опять засмеялся, на этот раз громко.

– Слушай, друг, ты вроде нашего Халецкого: он тоже любит отвечать на вопрос вопросом. Кроме шуток: я убежден, что лучше двести второй кораблей не бывает. А впрочем, может, и бывает – я не видел. В конце концов тебе тоже понравится. Но сперва Горбунов выпьет у тебя ведро крови.