Александр Кравцов – Пьесы (страница 16)

В а р я. Кипят.

Ш е в е л е в. Знал бы я, что война впереди…

В а р я. Ты не бойся, получится у тебя. Я ведь видела, как ты Липсо помогал. Все получится. Руки у тебя такие — чего не знают, все одно почувствуют. Ты не бойся.

Ш е в е л е в. Только сама ему скажи. Хоть от этого избавь. (Уходит.)

В а р я (не сразу). Скажу. Проснется и скажу. Привычная я. Столько насказано уже. Про то, что без ног по земле ходить, без рук жен своих обнимать. Не у милосердия я сестра — у смерти. Милосердные в тылу, в госпиталях их выхаживают. А мне говорить, говорить… (Поправляет на Васе одеяло.) Немца, что метил в вас, в лицо не видели. Мое запомнится. А я и не помню лиц ваших. Война окончится — по костылям да по пустым рукавам узнавать буду — мои. Спи, миленький, спи… И не обогреть-то мне тебя.

Затемнение.

К вечеру того же дня. В комнате на нарах лежит в забытьи  В а с я. Около него на полу  В а р я. На крыльце молча сидят  А н я  и  Р о г а т и н. У дверей сарая пристроился на земле  П л е н н ы й. Форма его перепачкана, помята. На коленях миска. Он жадно ест, искоса поглядывая на Рогатина.

Р о г а т и н (Пленному, брезгливо). Ну что ты точно шавка голодная озираешься? Не отбирает у тебя никто, беречь тебя приказано.

Пленный замер, слушает. Но Рогатин замолчал и немец, обождав еще пару секунд, снова принялся набивать рот.

А н я (вдруг). Как он кричал!

Р о г а т и н. Васька? Живой ведь… (Немцу, зло.) Слушай, вали-ка ты в сарай! Иди с моих глаз от греха. Я ведь забуду насчет приказа.

Пленный, опасливо озираясь, вместе с миской уходит в сарай.

А н я. А потом тише стал кричать. Сил уже не было.

Р о г а т и н. Сил-то много было. Руку схватил, зажал вон… Синяк, глянь. В этой руке лампа была, а эту — Васька. А Шевелев, душа железная, словно и не слышит крика его, пилит, пилит…

Пауза. Дверь в комнату распахнулась. На пороге  Ш е в е л е в.

Ш е в е л е в. Что?

В а р я. Тише!

Ш е в е л е в. Не звала разве?

В а р я. Я?

Ш е в е л е в. Приснилось. Представляешь, уснул. А во сне все то же. Разве разберешь? (Приподнял одеяло, взглянул на повязку.)

В а р я. Хорошо все. Не мокнет.

Ш е в е л е в. Не просыпался?

В а р я. Три пантопона влила.

Шевелев подходит к окну, смотрит.

Не вернулись они?

Ш е в е л е в. Успеют, думаешь?

В а р я. Не знаю.

Ш е в е л е в. А если нет, зачем тогда все? Зачем Доронина на смерть посылал? И операция эта… Зачем?

Застонал Вася.

В а р я. Что, миленький? Ты не дергайся, не надо. У меня уже и уколов-то нету. Последний. Спишь? И хорошо, и правильно. Лошадь скоро приведут, на повозку тебя положим — и к своим.

Шевелев непонимающе смотрит на Варю.

Знаешь, какую повозку Рогатин смастерил? Колеса с машины снял — и не почувствуешь, когда повезем. И лошадь спокойную ведут, мирную. Не старая вовсе лошадь, сильная знаешь какая? Спокойная просто, понимает, что раненых везет, не дернет ни разу.

Шевелев тихо выходит.

Ты спи, миленький, спи. Сил набирайся.

Шевелев появляется на крыльце. Аня вскакивает. Варя в комнате прикручивает фитиль в лампе.

Ш е в е л е в (Ане). Спит он… Иди, ладно. Брусника осталась еще?

А н я. Цельный кувшин нарвала.

Ш е в е л е в. Проснется — попить дашь.

Варя выходит на крыльцо.

А н я. Я ему травяного сбора отварю. Можно?

Ш е в е л е в. От боли есть что-нибудь?

А н я. А как же? Узелок полный. И от жара тоже.

Ш е в е л е в. Иди, вари.

Аня вдруг поцеловала Варю, кинулась в избу.

Посмотрю. (Уходит вслед за Аней.)

Варя смотрит им вслед. Улыбка коснулась ее губ.

Р о г а т и н. Долгонько что-то твоего нет.

В а р я. Не мой он.

Р о г а т и н. Война кончится — твой будет. Детей ему нарожаешь.

В а р я. Не будет у меня детей.

Р о г а т и н. Не век войне идти.

В а р я. Застудилась я. На финской еще. Мороз, ползком все… Да и меня-то после войны не будет.

Р о г а т и н. Ты брось это.

В а р я. Не будет. После войны мне-то и делать нечего. Видишь я какая?

Р о г а т и н. Какая?

В а р я. Некрасивая. Счастливым да радостным в тягость и смотреть на меня.

Р о г а т и н. Отчего ж в тягость? Есть в тебе… Добрая ты, вот…

В а р я. Все мое добро давно спеклось от ненужности. На войне только и расправилось чуток. Одним раненым и хватило его. А он перепутал, слов всяких наговорил. Это хорошо, что в нем эти слова явились, только не ко мне они, не разобрался он. (Улыбнулась.) Смешное сейчас подумала. Сказать? Кончится война, разбредутся, кто уцелеет. Горе все кончится. Только и счастья такого тоже не будет.

Р о г а т и н. Я и не сообразил сразу, отчего он в куст завалился. Кричу: «Вставай, мать твою!» — «Старик, — бормочет, — старик…» Что ему тот старик? (Только сейчас взглянул на улыбающуюся своим мыслям Варю, вздохнул, поднялся.) Передок маленько закреплю. А то повезем — кочки одни, разболтается повозка. (Направляется к сараю.)

В а р я. Не запирай. Я здесь побуду.

Р о г а т и н. Слышь, а может, я тебе ключи от сарая сдам? Попросим Шевелева, чтоб ты его стерегла. Сил моих больше нет. Из Аникеевки вернулся, увижу его — в голове тут точно жаром шибает, и пальцы сами к затвору лезут. Я уж к нему и винтовку не беру — никакого сладу с пальцами нету.

В а р я. Раненый же он.

Р о г а т и н. Понимаю я все, как же… И потом приказ. Сберечь фрица требуется. Доцента не сумели и ногу Васькину тоже, а падлу эту…

В а р я. Может, не по своей воле он.

Р о г а т и н. Я, что ли, по своей? По повестке я. Ты попроси Шевелева.