Александр Красильников – Красная Шапочка (страница 15)
— Деточка, ты сегодня была невнимательна.
Так он передразнивал учительницу, которая с ней была особенно ласковой. Наверное, потому, что она беженка, то есть э-ва-куи-ро-ван-на-я.
После уроков они снова ходили к зданию райисполкома. Федосья Федоровна в конце занятий объявила:
— Дети, сегодня прибыла новая группа э-ва-ку-и-ро-ван-ных. — Сказала и посмотрела на Красную Шапочку, а потом на других детей из детского дома, у кого потерялись родители. Сестрички хотели взять и Витю Гусева, но Мария Ивановна рассказала, что у него мама не потерялась, а умерла. Потерялся у него старший брат. Они втроем приехали в Сталинград, сначала жили у какой-то тетеньки, а потом маму положили в больницу, потому что она сильно заболела. И тогда Витя с братом остались вдвоем. А однажды брат пришел из больницы и принес мамину одежду — платье, кофточку, сапоги, в которых она ходила, кирзовые солдатские сапоги… Брат ничего не сказал Вите про мать, но он и так понял все. А после брат ушел за хлебом, так как они не ели целых три дня, и пропал… А может, и не пропал, но пришли люди и забрали Витю с собой, перевезли с другими детьми за Волгу, вот сюда, в Николаевку.
В тот день, когда в школе начались занятия, в детском доме был устроен праздник: день рождения пятнадцати девочек и мальчиков.
Мария Ивановна собрала вокруг себя ребят, которые не знали, когда они родились, и объявила:
— Давайте сегодня отпразднуем ваш день рождения. Вы не возражаете, если у вас день рождения будет первого сентября? У нас будет чай с сахаром и пряники. А кто пойдет в школу, тому подарим штаны и рубашки.
Все, конечно, обрадовались празднику и запрыгали вокруг Марии Ивановны.
И вот Нина и Галка идут к райисполкому, который находится на взгорке и к которому идти надо через песчаную улицу. Вдруг из переулка выскочил длинный Сапунов, догнал Галку и дернул ее за воротник.
Галка едва не заплакала от обиды. А Сапунов, гримасничая, вертелся вокруг нее и не давал ей пройти. Хорошо, что Нина обернулась и кинулась на него, защищая сестренку…
Сапунов побежал в свой переулок и, спрятавшись за углом, присел там. А Нина за Сапуновым и дальше побежала. Тогда Галка крикнула:
— Мишка, убегай!
Она уже простила своего обидчика. Галка всегда жалостливая очень.
— В кого ты у нас такая? — улыбалась мама.
А Галка отвечала, вздыхая:
— Это я в тебя такая и в папу еще уродилася…
Это было, когда Галка Барсика нашла. Он сразу полез к ней на руки. Мордочка у котенка была поцарапана, и он хромал, наверно, ушибся. Прижала его к груди Галка и понесла домой.
Вот тогда мама и спросила у дочери:
— И в кого ты такая уж очень жалостливая уродилась?
В тот день Галка написала маме клятву. Взяла листок бумаги, папины красные чернила, села к столу.
Клятва эта сгорела теперь, наверное, или затерялась вместе с другими бумажками и тетрадками. Когда девочки уезжали из Сталинграда, оставляли свою квартиру, в ней все было разбросано, и особенно много валялось на полу бумаг.
Одну тетрадку Галя подняла даже, чтобы взять с собой в дорогу, но потом положила куда-то и забыла. А именно ту тетрадку надо бы взять ей, потому что в ней были написаны первые и последние пока что Галкины стихи. Да, да, она уже написала однажды стихотворение. Мама, когда прочитала его, сказала:
— Тут что-то есть…
А сегодня Галка в школе написала еще одно стихотворение и назвала его «Прошлое»:
Может, кто-нибудь скажет, дескать, это смешно, когда маленькая девочка пишет такие стихи, а Галка прочитала написанное и решила продолжить стихотворение дальше.
А самый конец стихотворения она досочинила уже дома. Пришла, положила книжки на тумбочку и карандашом дописала:
Нина и Галка неторопливо шли к райисполкому, и им снова казалось, что уж теперь-то они встретят свою маму, не может быть, чтобы она не приехала и на этот раз — вон ведь сколько уже дней прошло!
Еще издали девочки увидели, что сегодня народу около здания не так много, как обычно: три женщины стояли у дверей, да еще одна сидела на ступеньках подъезда. Бегали невдалеке девочка и мальчик. Но они могли быть и местными, а не приехавшими. Нина поднялась на каменные ступени, чтобы посмотреть, что делается в подъезде, так как среди женщин, что стояли у дверей, мамы не было. И та, что сидела на ступеньке, не мама. Галка глянула было на белую сумочку в руках той женщины, очень похожую на мамину сумку, но мало ли сумок одинаковых.
И женщина глянула мельком на девочек, да и отвернулась: серое лицо со впалыми щеками, неопрятно выглядывающие из-под берета волосы…
Темный вестибюль на первом этаже создавал впечатление, что находишься не в добротном кирпичном здании, а в высоком пустом сарае. Это ощущение усугублялось тем, что слева, будто на антресоли, круто лезла вверх лестница.
Здесь сегодня совсем людей не было. Девочки, удрученные неудачей, пошли к выходу. С такой надеждой шли они сюда, так верили, что наконец-то их мама приехала, и не сбылось… Нина и Галя вышли на площадку подъездной лестницы, остановились. Надо было идти домой, но хорошо это звучит «домой», а дома-то у них, если по-настоящему, нет. Мария Ивановна Кречко — заботливая, ласковая женщина, но не мама все же. Дом Марии Ивановны укрыл девочек от ветров, дождей, а скоро спрячет и от снега — зима на носу, как сказала бы мама, однако дом этот не их, большой, с магазинами, кинотеатром, библиотекой, аптекой, не их уютная комната, где жили только четыре близких друг другу существа… нет, пять существ — котенок-то тоже ведь существо… А в детском доме, хоть и весело, да многолюдно уж очень и — кровати, кровати, будто в мамином эвакогоспитале или общежитии. К тому же, и папа покажется раз в неделю — и нет его, снова он в отъезде, а сестренки сами по себе… Нет, без мамы жизнь никуда не годится, совсем никуда!..
Галка вздыхает потихоньку, потом поворачивается спиной к Нине и задирает голову. Рядом с дверью в здание стоит большущий портрет человека в длинной серой шинели, в военной фуражке и в сапогах. Человек словно бы шел из дверей, правая рука засунута за борт шинели. Верхним краем картина закрывает окно на втором этаже. Может, поэтому даже в солнечный день в вестибюле и на лестнице полумрак, и когда входишь с дневного света, то сразу ничего не видишь. Галка знает этого военного человека и любит его. Она даже стихи о нем помнит, вернее песню.
Галка даже попробовала тихонечко пропеть ее, так, чтобы одними губами. Такая уж она всегда — только что думала про маму и про дом свой, и уже забыла обо всем и пробовала песню петь. Только она вторую строчку мысленно повторила, как услышала вскрик сестры: «Мама!»
Обернулась Галка испуганно, а Нина бежит к той женщине, что на ступеньке лестницы сидела. Женщина теперь стояла и глядела на Нину, а потом перевела взгляд на Галку, и на ее лице появилась то ли гримаса, то ли улыбка, жалкая, нерешительная. А на глазах у женщины показались слезы. Но она молчала, и даже когда Нина прижалась к ней, обнимая ее, женщина молчала и гладила Нину по голове. И тут Нина тоже заплакала:
— Мамочка… мамочка…
А Галка стояла и все не могла сдвинуться с места, будто кто ее приковал к двери, к портрету, на который она только что смотрела, к кирпичной площадке подъезда, тонкий слой цемента на которой повсюду повыбили, и из-под него краснели, будто кровянели, кирпичи. Галка, конечно, знала теперь, что женщина, которую они с Ниной видели, когда входили в здание, не просто женщина, а самая настоящая их мама, но только она почему-то очень изменилась и стала не похожей на ту маму с добрым белым лицом, на котором сияли спокойные счастливые глаза, когда она пела утром, собирая девочек в школу:
Потом они шли обнявшись по улице и не замечали, что не только они на белом свете существуют, что и еще есть люди вокруг. Они не замечали, что идти им приходится по глубокому песку, что с обеих сторон на них с любопытством смотрят темными окнами в цветных, но облезлых ставнях слободские дома.
Вчера девочки узнали, что у Зины Кисленко на фронте погиб отец, похоронку прислали. Зина утром пришла в школу, села за парту и стала плакать. Сначала никто не понял, чего это она сидит и плачет — в ладошки поскуливает. Девочки окружили ее и стали расспрашивать. Тогда Зина сквозь слезы и рыдания сказала о своем горе.
Галя переживала Зинино горе, и все тоже переживали и не знали, что говорить ей, чтобы успокоить. Галя вышла из класса, в коридоре дождалась Федосью Федоровну, когда она шла на урок, и сказала ей:
— Федосья Федоровна, не спрашивайте, пожалуйста, сегодня Зину Кисленко, у нее папу фашисты убили…