Александр Красильников – Красная Шапочка (страница 12)

Все это Юрка поведал ей, когда они вышли после уроков из школы. Он явно хотел попугать Галку. Но не на такую напал. Галка сказала, что она даже волков не боится.

— Почему? — наивно спросил Юрка и почесал на затылке выгоревшие белесые волосы. Его озадачило это заявление.

— Потому что я — Красная Шапочка, — с таинственным видом сообщила Галка.

— Мухомор ты красный! — рассмеялся Юрка, поняв, что номер не удался, не сумел он напугать Галку. Девчонка ему явно понравилась. Да еще и беженка, из Сталинграда, где сейчас идет война. Юрка нигде, кроме Николаевки, не бывал, и все люди, приезжавшие к ним в слободу, были ему страшно интересны потому, что раньше они жили в других краях, городах. Юрка уже давно решил, что, когда вырастет, будет путешественником.

Об этом он тоже рассказал Галке, хотя, в общем-то, заветная его мечта была тайной, в которую он посвятил только самого верного друга Борьку Зеленского.

— Пойдем сегодня с нами на набережную? — с ходу предложил Юрка.

— А зачем на набережную? — поинтересовалась Галка.

— Там женщина живет, мы помогаем ей. Отец у нее был красным командиром в гражданскую войну, а сын воюет с фашистами, вот мы и помогаем.

— Как тимуровцы, что ли? — со знанием дела спросила Галка.

— Ну да, как тимуровцы…

— Не могу я сегодня, — вздохнула Галка, — мне в одно место надо.

Подумаешь — «в одно место», Юрка ей все про себя рассказал, она же секретничает. Не показывая вида, что обиделся, Юрка свернул на свою улицу, коротко бросив:

— Домой я пошел…

А Галке сегодня не до Юркиных обид. Учительница Федосья Федоровна в конце уроков сказала:

— Дети, я знаю, что среди вас есть мальчики и девочки, которые… — Тут она запнулась и подняла руки перед собой, словно, не находя подходящих слов, хотела помочь себе руками… Так и не найдя эти слова, она как бы перечеркнула то, что сказала, и вернулась на старт: — Нынче прибыла новая партия эвакуированных. Кто ищет и ждет своих родных… беженцы собираются у здания райисполкома. Вы уже знаете, где это…

У Федосьи Федоровны, на Галкин взгляд, очень запоминающаяся и красивая фамилия — Черевичко. У нее тоже есть родные, которых она ждет, — младшая сестренка с мамой то ли в Полтаве остались, то ли ищут ее и живут неизвестно где. Сама Федосья Федоровна перед войной училась в институте в Москве и вернуться в Полтаву не успела…

Сегодня Галка с Ниной пойдут к райисполкому, может, мама приехала. И вообще, теперь они каждый день будут ходить к райисполкому…

Дома Галку ожидали новости. Когда она вошла в избу, увидела двух незнакомых девочек и маленького мальчика. Они стояли около двери и смотрели на нее. От неожиданности встречи Галка даже не поздоровалась с ними, а прошла к окошку, чтобы положить на подоконник тетрадку и ручку. Тетрадку и ручку ей дала Мария Ивановна. «Из Володиных запасов», — сказала она. Такую же ручку и тетрадь вручила Нине… Что ж Нина до сих пор не идет?..

— Вы кто? — испытывая некоторую неловкость от молчания, спросила Галка детей.

— Я — Наташа, а она — Света, — исподлобья глянув на Галку, сказала та, что повыше, и добавила, мотнув головой на малыша: — Он — Витенька… А ты чего сюда пришла?

— Я здесь живу, — сказала Галка.

Она повернулась к окошку, выглядывая Нину.

Ребятишки, оказывается, ждали Марью Ивановну Кречко, которая и привела их сюда.

— Вот, значит, еще вам с Ниной подружки и дружок, — сказала она, входя в комнату, Галке, — тоже сиротки. Вечером вас тут будет веселись — не хочу.

Мария Ивановна суетливо, озабоченно оглядывала комнаты, словно примеряя что-то. Чужие, незнакомые женщины стали заносить в избу матрацы, подушки, кроватки, тумбочки, еще какие-то вещи. Хорошо, что у Марии Ивановны квартира почти пустая, — есть где расставлять. Но зачем все это — Галка не понимала. Когда пришла Нина, они незаметно среди суматохи выбежали из дому и пошли к райисполкому.

Еще издали девочки видят: у двухэтажного кирпичного здания, на котором установлена пожарная вышка, собралось много людей. Они сидят на чемоданах, на ступеньках каменной лестницы, стоят, прислонившись к стене. Новая партия беженцев. Откуда пригнала их война? Кто они?

Девочки ходили между прибывшими, заглядывали в липа. Вдруг Галка сорвалась с места и побежала к группе людей, ей показалась знакомой фигура женщины в крепдешиновом платье… Нет, не мама… Зашли в вестибюль. И там вдоль стен сидели и стояли беженцы. Одни вяло разговаривали, другие стояли возле скудных вещей и молчали. Дети пытались подняться по лестнице на верхний этаж, но их окликали взрослые — туда нельзя ходить, там работают. Наверное, все эти люди уже не один день живут вот так бездомно: на вокзалах, в ожидании поезда, у подъездов, как здесь, нередко под открытым небом. Отцы и братья, мужья их на войне, родители там, где теперь враги. Разбросаны семьи, растеряны дети…

— Дедушка, а вы не из Сталинграда? — спросила Галка старичка, свесившего голову. Старичок сидел на ступеньках лестницы, за плечами у него котомка. Не сразу подняв голову, он посмотрел на Галку из-под седых мохнатых бровей подернутыми как бы слюдой, блеклыми глазами, ответил:

— Мы, дочка, с-под Воронежа, воронежские мы, значитца…

Ясно было, что мамы в этой партии беженцев нет.

И не холодно на улице, а Галка плетется понуро за сестрой и дрожит вся. Так она верила, что маму встретит, и не встретила.

— Холодно мне… — сказала она Нине.

Нина остановилась, посмотрела на сестренку внимательно: не хватало, чтобы заболела Галка. Потрогала лоб ладонью. Нет вроде температуры-то, холодный лоб у сестры.

— Не придумывай мне, холодно… — Она расстегнула пальто и, как курица под крыло, спрятала Галку под полой, принимая к себе… — Ничего, завтра снова пойдем… Уж завтра мама обязательно приедет, вот увидишь…

Дома все изменилось в комнатах. Вдоль стен и посредине стояли кровати, кровати и кровати. Как в госпитале или в общежитии. И ребятишек еще прибавилось. Откуда они появились, неизвестно. Мария Ивановна распоряжалась, что надо еще сделать, а пожилая женщина и две девушки то бежали в сени и тащили оттуда простыни, то гремели чашками на кухне.

— Ну вот и дом вам всем теперь будет, — приговаривала Мария Ивановна, мимоходом поглаживая то одного, то другого мальца по голове.

Часа три проходили девчонки. За это время Наташу да Свету, и Витеньку тоже, и еще пятерых, совсем новеньких, постригли наголо, и теперь трудно было разобрать, кто из них девочка, а кто мальчик. И платьица на всех надели новые, в цветочек, и на Витеньку тоже. Оно было длинновато ему, и он стыдился нового наряда, сердито сидел в углу у своей кроватки, от всех отвернувшись… Дело в том, как после выяснила Галка, что у Витеньки штаны оказались в таком состоянии, что починить их не было никакой возможности, а мальчиковой одежды пока что для вновь организованного детского дома нигде не нашли. Вот и одели всех в девчоночьи платья.

— А ты не сердись, Витенька, — попробовала успокоить малыша Галка, — подумаешь, штаны!

Однако Витеньку эти слова не успокоили.

— Значит, мы теперь детдомовские, — сказала, как спросила, Галка у Нины.

— Ну и чего особенного… Даже веселей всем вместе будет, — сказала Нина, но в голосе ее Галка не почувствовала особой радости.

Когда руки Полины Андреевны уже не могли держаться за поручни, она полетела вниз. Думала, что лететь будет долго, но тут же почувствовала, как плюхнулась в воду. Не сопротивляясь, не пытаясь барахтаться, чтобы хоть чуть-чуть продержаться на воде, она приготовилась к концу. Успела уже попрощаться и с Иваном Филипповичем, и с дочками.

Но упала она ногами вниз, поэтому недолго ей пришлось пребывать в состоянии страха перед водой. Уже как бы и не она, а кто-то другой, почувствовала, что вода не захлестывает ей горло, нос, а ноги стоят на твердой земле. Полина Андреевна отчетливо ощущала песчаное дно, податливое, но и твердое, упругое. Это ощущение ей было знакомо. Прошлым летом ездили с Иваном Филипповичем на опытную селекционную станцию, а возвращались, Иван Филиппович уговаривал искупаться. Он-то полез на глубину, а Полина Андреевна у бережка побродила в прохладной волжской воде, там и освежилась. Даже платье не снимала, по щиколотки зашла с песочка в воду и вдоль берега прошлась, как девчонка, взбурунивая воду.

— Красота-то какая! — кричал откуда-то, казалось Полине Андреевне, с середки Волги Иван Филиппович. — Поля, раздевайся, освежись!..

То давнее ощущение крупитчатого, хрустящего песка под пальцами она и вспомнила. Приятно было утопить ступню в чистый песок. Стоило немного постоять на одном месте, чтобы он раздался, а потом стал тонкими струйками скатываться на суставы пальцев, приятно щекотать разомлевшую от обуви, от недавней ходьбы по горячим летним дорогам, ногу. Так и стояла бы. И незачем лезть в глубину, чего он там кричит, Иван, и тут хорошо вот так принять прохладу воды через ноги, а не всем телом. Может, Иван и посмеется над ее рассуждениями, а Полине Андреевне достаточно и так поздороваться с Волгой. А туда, на глубину, ее не затянешь!.. Хоть бы и плавать умела, не полезла бы на глубину, думала тогда Полина Андреевна…

А теперь, получалось, и на глубину попала. И не по своей воле, а попала. И то давнее ощущение песка под ногой, которое она в первое мгновение почувствовала, напомнило ей о давнем, радостном, о жизни. Тут же поняв, что вода не доходит ей даже до шеи, она кинулась к берегу, еще и не разобравшись, в какой он стороне, но двигаясь ногами по песку в ту сторону, куда он как бы полого, но подымался.