Александр Кожедуб – Портрет (страница 18)

— Короткевичу никто не нужен, — ответил Володя. — Один будет в кадре.

— Сколько минут?

— Ограничивать не будем. Если что, сократим при монтаже. Договаривайся, когда поедем к нему.

— Домой?

— Конечно! — удивился Колотков. — Не в студию же его тащить. В своем доме человек себя свободнее чувствует.

Я договорился с Короткевичем на четверг.

— Сколько вас будет? — спросил Владимир Семенович.

— Режиссер, кинооператор, звукорежиссер, два осветителя, — стал перечислять я.

— И ты?

— Само собой. Без автора нельзя.

— А Колонович?

— Он в Бресте, приедет уже на запись всей передачи.

— Ну, ладно, — вздохнул Владимир Семенович. — Можно было бы и без передачи обойтись.

— Уже стоит в программе.

— Писатель должен писать, а не вещать в ящике. Пусть критики выступают.

В принципе я был согласен с ним. Но ведь и передачу делать надо.

— Приезжайте в середине дня, — подвел черту Короткевич.

В квартиру на Карла Маркса мы приехали, как и договаривались, в полдень.

Писатель был в свежей рубашке под свитером, лицо аккуратно выбрито. Я обратил внимание на набрякшие мешки под глазами. «Много работает», — подумал я.

— Сижу за столом с утра до вечера, — посмотрел он на меня, — до двадцати страниц в день выгоняю.

Самое большое, что мог выжать из себя я, три страницы в день. Была бы отдельная квартира, может, получилось бы пять. До классика мне было далеко.

— Время пролетает как молния, — вздохнул он. — Не так уж много осталось…

Осветители принялись расставлять в кабинете лампы, звукорежиссер настраивала микрофон, Колотков с оператором выбирали лучший ракурс. Моей обязанностью была подготовка к записи выступающего.

— Ну что там у нас? — навис надо мной Короткевич.

Он был много выше меня, к тому же грузный. Настоящий богатырь.

«Такие и пишут по двадцать страниц в день», — подумал я.

— Расскажите, над чем сейчас работаете, о своих жизненных планах, но главное — в чем задача писателя в наше время, — сказал я. — Это судьба или предназначение?

— Ну ты дал! — засмеялся Короткевич. — Этого тебе никто не скажет, даже Петрусь Бровка. Пиши, пока есть силы, остальное в Божьей воле.

— Володя, что подавать гостям? — вошла в кабинет Валентина, жена Короткевича.

Она работала научным сотрудником в одном из академических институтов, и мы изредка встречались в нашем длинном коридоре. Но здесь, в своей квартире, она меня не узнала.

Короткевич вопросительно взглянул на меня.

— Чай, — сказал я. — Остальное наши хлопцы сами найдут.

Осветители сделали вид, что ничего не слышали. Это была категория телевизионных работников, живущих по своим законам. Во всяком случае, на угощение в доме писателя никто из них не рассчитывал.

— Потом, все это потом, — взял в руки бразды правления Колотков. — Какие книги используем для заставок?

Я с завистью разглядывал старопечатные книги, которые показывали Короткевич с женой. Они оба были непревзойденные знатоки инкунабул, хроник и летописей.

«Повезло человеку с женой, — подумал я. — Такой тебе не найти».

— Найдешь, — повернулся ко мне Короткевич. — Давайте записываться, пока голова свежая. После обеда она уже не все помнит.

Говорил Короткевич хорошо — видимо, не один день готовился к выступлению. На столе под рукой у него лежало несколько исписанных мелким почерком страниц, вырванных из блокнота, но он ни разу в них не заглянул. Цитировал он тоже по памяти. «Себе бы такую», — позавидовал я.

Пафос его речи был в том, что человек должен обязательно знать историю своего народа. И не только знать, но и сверять с ней свою собственную жизнь.

— Ничего в истории не должно быть забыто, — сказал он, в упор глядя в объектив кинокамеры. — И никто. Нам этого не простят.

Он не сказал, кто не простит. Однако я не напомнил ему об этом. Пусть сами зрители разбираются кто.

— Ничего не забыл? — спросил Короткевич, когда оператор выключил камеру.

Я пожал плечами.

— Если и забыл, там нас поправят, — показал пальцем в потолок хозяин. — Сам пишешь?

— Рассказы, — сказал я.

— Это хорошо. Если Господь дал, надо писать. Валя, чай готов?

— Чайник уже остыл, сейчас подогрею, — ответила из кухни хозяйка.

— Я пойду с ребятами, а ты оставайся, — сказал Колотков. — У меня еще запись сегодня.

На самом деле никакой записи у него не было. Как, собственно, и у меня.

— Спасибо за приглашение, Владимир Семенович, — поднялся я со стула, — но у нас еще много работы. Телевизионная работа суетливая.

Короткевич развел руками. По его медвежьей фигуре было видно, что сейчас и ему самому не больно хочется пить чай.

Писательское дело тоже бывает суетливым.

4

— Новенький? — спросила рыжеволосая девушка, с которой я столкнулся на общей кухне в общежитии. — Где работаешь?

— В литр-драме телевидения.

— В литр-драме? — засмеялась она. — А я в редакции новостей на радио. Сегодня у Вальки день рождения, заходи вечером. Меня Мариной зовут.

— Валька тоже с радио?

— Нет, она видеоинженер. Симпатичная.

Марина тоже была симпатичная, волосы пылали, как факел.

— Что Валька пьет? — спросил я.

— Все, — фыркнула Марина. — Мы уже закупились, даже миску оливье сделали. Так что ждем.

— Ладно.

Как раз об этих девушках говорил мой сосед по комнате. Когда-то же надо с ними познакомиться, и день рождения подходил для этого как нельзя лучше.

Я купил семь темно-красных гвоздик, бутылку «Варны» и вафельный торт. Лучше, конечно, был бы «Киевский» торт, но за ним надо ехать в Киев. А там я давно не был. Как Саня Сварцевич растит дочку, которая недавно родилась?

«О киевской дочке будешь думать в другой раз, — оборвал я себя. — Сегодня у тебя день рождения Вальки».