Александр Кожедуб – Портрет (страница 12)

— На работу устраиваться, — усмехнулся Шарпила.

— А где работаешь?

— В Институте языкознания.

— Отлично! — обрадовался Валентин Николаевич. — Значит, язык знаешь. Это сейчас самое важное.

— Язык языком, — сказал Роман Яковлевич, — но и писать тоже надо уметь.

— Ты же сказал, он писатель! — уставился на него Тисловец.

— Мне его Жарук посоветовал, — снова отвернулся к окну Шарпила.

— Ты что пишешь, стихи? — перевел на меня глаза главный редактор.

— Прозу.

— А ты говоришь! — торжествующе посмотрел на Шарпилу Тисловец. — Прозу у нас немногие пишут.

— Как и хорошие стихи, — хмыкнул Шарпила.

— Ну, стихоплётов у нас всегда хватало, — пренебрежительно махнул рукой Валентин Николаевич.

Я понял, что он ближе к прозаикам, чем к поэтам.

— Я публицист, — сказал Тисловец. — Надо тебе задание придумать. А, Роман? Что там у нас с юбилеями?

— Пока ничего стоящего, — побарабанил пальцами по столу Шарпила. — Стоп, а Короткевич? Сорок пять лет человеку.

— Это, конечно, не юбилей, — задумчиво обвел взглядом кабинет Тисловец, — но Короткевич и без юбилея заслуживает отдельной передачи. Правда, задание очень уж сложное…

Все замолчали.

— Творчество Короткевича я знаю, — неожиданно для себя сказал я. — А что нужно написать?

— Портрет, — вздохнул Тисловец. — Надо написать сценарий большой передачи, у нас она называется творческим портретом. Но с этим не справится и опытный журналист.

— У тебя в редакции опытных журналистов нет, — снова усмехнулся Шарпила. — Кроме меня, конечно.

В этот раз мне его усмешка не понравилась. Я бы сказал, это была усмешка поэта.

— Попробую, — сказал я и поднялся со стула. — На чем заострить внимание — на поэзии или прозе?

— На всем, — обвел меня взглядом с головы до ног Валентин Николаевич.

Чувствовалось, он не верил в мои возможности. Я и сам о них мало что знал.

5

Снова прозвучало слово «портрет».

«Не чересчур ли часто я его слышу? — подумал я, глядя на портрет Якуба Коласа на стене напротив. — А, дядька Якуб?»

Колас усмехнулся. Сегодня он был в хорошем настроении.

— С кем ты разговариваешь? — спросила Зина.

— С собой.

— С собой разговаривают только сумасшедшие, — хихикнула Зина. — Ты пока на них не похож.

— Наш институт настоящий сумасшедший дом, — подала голос Лариса.

Она говорила редко, но метко.

— Ты думаешь, мы все сумасшедшие? — выпрямилась Зина.

Когда Зина выпрямлялась, в вырезе кофты у нее показывались полушария грудей.

— А разве ты думаешь иначе? — посмотрела на нее Лариса.

Я оглянулся на Лиду. Как всегда, на глупости она не обращала внимания. Единственный разумный человек в комнате.

«Нужно немедленно бежать отсюда», — подумал я.

Дядька Якуб на стене кивнул: беги, парень, беги, я благословляю тебя.

Хорошо, что у нас на стене висит именно этот портрет, а не какой-то другой.

К портретам у меня с детства было особое отношение. Первый портрет, который я запомнил, был портрет Сталина. Это произошло в Ганцевичах.

Мы жили в доме, когда-то принадлежавшем панскому лесничему. До войны в Западной Белоруссии все более-менее стоящее принадлежало панам. Наш дом от других отличался не архитектурными изысками или размерами — вокруг него располагался сад. По ганцевичским меркам это был не сад, а райские кущи. Кроме слив и вишен, в нем росли груша слуцкая бэра и яблоня медовка. В дальнем конце сада находился небольшой пруд в окружении плакучих берез. В начале зимы, пока пруд не заметало снегом, я катался по молодому льду на коньках.

Но я не о саде с прудом.

На стене в нашем доме висел большой портрет Сталина. Вождь Страны Советов всматривался куда-то вдаль, не замечая мальчонку, стоящего перед ним. Однако я относился к этому как к должному. Кто я такой, чтобы меня замечать? К тому же мне нравились густые усы Сталина. У моего отца усов не было.

Но вот в какой-то день портрет со стены исчез. Теперь я не заметил этого. В нашем ганцевичском детстве были дела поважнее, чем портрет вождя на стене. Например, футбол на приречном лугу или рыбалка на Цне. Я уж не говорю о походах на железнодорожную станцию, где в деревянных ящиках хранились рулоны фольги. Фольга у нас не имела цены, на нее можно было выменять любую марку или спичечный коробок.

Как-то я полез в кладовку и наткнулся на портрет Сталина. Он стоял на полу лицом к стене среди другого хлама. Когда я отодвинул его в сторону, поднялся столб пыли, и я несколько раз чихнул.

— Простыл? — спросила из кухни мама.

— Пыль от Сталина, — ответил я.

Но вскоре о портрете вспомнил отец.

— Где Сталин? — спросил он маму. — Куда ты его девала?

— Сам куда-то засунул, — пожала плечами мама. — Зачем мне твой Сталин?

— После двадцатого съезда снова хочу его на стену повесить, — сказал отец. — Хрущев из мавзолея выкинул, а я на стену повешу. Историческую справедливость отменить нельзя.

— Какую справедливость? — не поняла мама.

— Ту самую. Сын, ты не видел Сталина?

— Валяется в кладовке, — сказал я, не поднимая головы.

Я читал книжку, и разговор родителей мне мешал.

— Завтра пойдем к портному и закажем тебе френч как у Сталина, — сказал отец. — Яловые сапоги тоже купим.

Мне на самом деле сшили френч, и я два года ходил в нем в школу. А вот яловых сапог в магазине не нашлось, там продавались только кирзовые. Отец все равно купил мне сапоги, но я носил их неохотно. Были они тяжелые и натирали ноги.

Итак, портрет Сталина снова появился на стене зала, но висел он там недолго. Жизненные обстоятельства зачастую сильнее наших желаний. Отца исключили из партии за несогласие с линией этой самой партии, когда он на отчетно-выборном собрании подбил своих товарищей проголосовать против кандидатуры, выдвинутой райкомом. Его сняли с должности главного бухгалтера, и он уехал работать простым бухгалтером в колхоз. В то время ему было не до Сталина, и мама потихоньку сняла портрет со стены и опять запихнула его в кладовку.

Второй портрет, которым я занялся вплотную, был портрет Ивана Грозного. Это произошло уже в Новогрудке. Как теперь принято говорить, у моего отца был неугомонный характер. Из Ганцевичей, которые в начале шестидесятых годов утратили статус райцентра, он подался в родную Речицу, где я учился в школе номер шесть с пятого по восьмой класс. В Речице ему не дали квартиру, на которую наша семья имела полное право, и мы переехали в Новогрудок. Там я учился в школе номер четыре, находящейся на улице Адама Мицкевича. Позже, когда я уже учился в университете, отец с матерью и моей младшей сестрой Галькой перебрались в Хадыженск, что в Краснодарском крае, но об этом как-нибудь в другой раз.

Сейчас мы говорим о портрете.

Мне в руки попала книга про Ивана Грозного, и в ней был большой портрет царя. «Нужно нарисовать», — подумал я. В Речице я пару лет ходил в студию изобразительного искусства, кое-чему научился, и надо было как-то использовать приобретенные навыки. Я взял большой лист белой бумаги, акварельные краски, кисточку, банку с водой и принялся рисовать. Как ни странно, портрет Ивана Грозного у меня получился не хуже, чем в книге, а в чем-то он был и лучше. Во всяком случае, глаза царя были более страшные. Я полюбовался на портрет и положил его в папку. Все-таки показывать эти глаза неподготовленному человеку было нельзя.

И вот в мемориальном кабинете имени Якуба Коласа я сидел перед портретом народного писателя и размышлял, как написать сценарий передачи о Владимире Короткевиче. Мне что, теперь до конца своих дней носиться с портретами?

— Лида, наш Саша опять не о том думает, — сказала Зина. — Бери его за руку и уводи куда-нибудь.

— В кусты, — не поднимая головы, сказала Валентина.