Александр Косарев – Халява, Приди! (страница 2)

Она увеличила изображение. В структуре камня, если присмотреться, можно было разглядеть что-то, похожее на спектрограмму. Звуковую дорожку. Запись.

— Что там? — спросил Алексей, хотя уже знал ответ.

Кристина посмотрела на него. На экране РЛС метка мигнула в последний раз и замерла ровным белым светом.

— Голос, — сказала она. — Голос, который крикнул сорок лет назад. И теперь он хочет, чтобы его услышали.

В лаборатории зажёгся аварийный свет. РЛС «Эхо» перешёл в режим записи. Алексей и Кристина смотрели на экран, на котором высвечивались строки:

«Сигнал получен. 25.08.1986. 23:47. Носитель — студент Землянов П.А. Объект материализовался. Наблюдать. Не вмешиваться».

— Кто это написал? — спросил Алексей.

Кристина посмотрела на архивный гриф внизу экрана. Проект «Контакт». Гриф секретности. И подпись.

— Профессор Золотов, — сказала она. — Тот, кто знал.

Она взяла ключи от служебной «Логана».

— Едем, — сказала она. — Нам нужно найти Павла Землянова. Ему сейчас шестьдесят шесть. Он живёт в этом городе. Он видел объект. Он кричал в окно. И он должен знать, что его крик не пропал.

— А если он не захочет вспоминать? — спросил Алексей.

Кристина уже открывала дверь.

— Тогда, — сказала она, — мы напомним ему. Кристаллом. Тем, что пролежал в стене сорок лет. Тем, что хранит его голос.

Она вышла в коридор. Алексей посмотрел на экран в последний раз. Метка всё ещё горела. И ему показалось — или ему только показалось? — что она пульсирует в такт его сердцу.

Он выключил монитор, взял куртку и вышел следом.

В лаборатории остался только свет РЛС «Эхо». И зелёная сетка координат. И точка в центре.

Точка, которая ждала сорок лет.

---

Глава 1. 1986 год. Комната 47

Пашка Землянов стоял у окна и смотрел на звёзды.

Звёзды были такими же, как всегда — далёкими, холодными, равнодушными к тому, что завтра в девять утра он должен сдавать высшую математику профессору Золотову. А он не знал даже, что такое производная. Ну, то есть знал, конечно, в общих чертах: это когда функция меняется, и это обозначается штрихом. Но этого было недостаточно. Катастрофически недостаточно.

— Эх, — сказал Пашка звёздам.

Звёзды не ответили.

В комнате пахло пивом, носками и надеждой. Два его соседа — долговязый Колян и вечно хохочущий Серёга — ушли искать Халяву в город. По их логике, Халява водилась не в конспектах, а в тёмных переулках, где можно было купить по дешёвке пива и сигарет. Пашка остался один. С таблицей производных, которую он так и не открыл. И с фотографией на стене.

Фотография висела над его кроватью. Групповая, институтская. Первый ряд, третий слева — Светлана Казакова, казначей группы. Она стояла с папкой под мышкой и смотрела в объектив серьёзно, как смотрят на экзаменатора, которого боятся, но не хотят показывать страх.

Пашка боялся её больше, чем профессора Золотова.

Сегодня утром он получил стипендию. Сорок рублей. Светлана пересчитывала деньги в коридоре, перед бухгалтерией. Их пальцы встретились, когда он протягивал ведомость. Она посмотрела на него — быстро, строго, но что-то дрогнуло в её взгляде. Или ему показалось?

— Землянов, — сказала она тогда. — Ты готов к экзамену?

— А? — сказал Пашка. — Конечно, готов. Я всё выучил.

— Что такое интеграл?

Пашка открыл рот. Закрыл. Светлана вздохнула, поставила подпись в ведомости и ушла, оставив после себя запах духов «Красная Москва» и чувство, что он провалил что-то более важное, чем экзамен.

Теперь он стоял у окна. Внизу, в частном секторе, спала его «Золотая» бабушка. Она не была золотой — это прозвище она получила за пирожки, которые пекла с такой любовью, что они казались золотыми. Сегодня вечером она ждала его, накормила пирожками с картошкой, спросила:

— Пашенька, сдашь?

— Сдам, бабуль, — сказал он. — Всё будет хорошо.

Он врал. Всё было плохо. Завтра экзамен, а он не знал даже, как выглядит профессор Золотов. Ну, то есть знал, конечно: крепкий мужик в огромных очках, который ловит студентов в коридоре и спрашивает то, что они не знают. Сегодня днём Золотов поймал и его.

— Молодой человек, — сказал профессор, глядя на Пашку поверх очков. — Я ни разу не видел вас на своих коллоквиумах.

— Я болел, — сказал Пашка.

— Чем?

— Гриппом.

— Два месяца?

— Осложнения были.

Золотов посмотрел на него долгим взглядом, от которого захотелось провалиться сквозь пол.

— Вы знаете, что такое производная? — спросил он.

— Это когда функция меняется, — сказал Пашка. — Обозначается штрихом.

Золотов молчал секунд пять. Потом вздохнул.

— Приходите завтра, — сказал он. — На экзамен. И приносите… ну, хотя бы ручку.

И ушёл.

Пашка посмотрел на звёзды. На часы. Было 23:45.

— Что делать? — спросил он у пустоты.

Пустота не ответила.

Тогда он вспомнил. Вспомнил, как в прошлом году старшекурсники рассказывали: перед экзаменом надо открыть окно, высунуться и крикнуть три раза: «Халява, приди!» И Халява приходит. Правда, никто не знал, в каком виде. Кто-то говорил, что в виде билета, который выучил. Кто-то — что в виде профессора, который вдруг становится добрым. Кто-то — что в виде соседа по парте, который даст списать.

Пашка посмотрел на окно. Окно было открыто. В комнате было душно, как в предгрозовую ночь.

Он подошёл к окну. Высунулся. Внизу спал город: трамваи, пятиэтажки, редкие фонари. Где-то в частном секторе спала бабушка. В соседнем корпусе горело окно — наверное, кто-то тоже не спал, тоже боялся завтрашнего дня.

— Ну, — сказал Пашка сам себе. — Была — не была.

Он набрал полную грудь воздуха. Вспомнил Светлану, её строгий взгляд, её пальцы, пересчитывающие деньги. Вспомнил профессора Золотова, его огромные очки. Вспомнил бабушкины пирожки. Вспомнил, что завтра — экзамен. И что он не готов.

И крикнул в ночь:

— ХАЛЯВА, ПРИДИ!!!

Крик вырвался из него таким отчаянным, что Пашка сам испугался. В этом крике было всё: страх, надежда, вера в чудо и ещё что-то — то, что он не мог назвать, но что жило в его груди при виде Светланы.

Крик улетел в ночь. И наступила тишина.

Пашка стоял у окна, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле. Он ждал. Секунду. Другую. Третью.

Ничего не происходило.

— Ну и дурак, — сказал он себе. — Поверил в сказки.

Он уже хотел закрыть окно, когда заметил, что звёзды… изменились.

Одна из них, прямо над общежитием, стала ярче. Намного ярче. Она росла, увеличивалась, и Пашка понял, что это не звезда. Это что-то другое. Что-то, что зависло в небе и пульсировало белым, переливчатым светом.