Александр Кормашов – Приключения ноплов. Или Четвёртая космическая скорость (страница 7)

Художник Нопленэр с удивлением посмотрел на это внезапное построение и медленно, осторожно встал. Ему показалось неприличным сидеть, когда перед ним стоят. Тем более, навытяжку. Тем более, генералы. Пусть они были и не в своих парадных мундирах, в каких обычно появлялись во дворце, а в длинных зелёных балахонах без рукавов, и над головами у них торчали забавные прутики.

Нопленэр никак не решался спросить, что бы это всё значило, тем более, что лица у генералов оставались непроницаемы, а глаза устремлены вдаль, куда-то за спину художника. Боясь сразу обернуться, Нопленэр осторожно отошёл от военных подальше и только тут рискнул оглядеться по сторонам. Вроде никого. Учений тоже как будто не наблюдалось. Лишь после этого художник скромно кашлянул, одёрнул на себе сюртук, стряхнул с него прилипшие травинки, оправил на груди белый галстук и задумчиво прошёлся вдоль строя.

Все молчали. Все молчали просто потому, что в строю запрещено разговаривать, а сержант – ещё и потому, что генералы были старше его по званию. А ведь, как гласил воинский устав, младший по званию должен сначала спросить у старшего разрешения что-то говорить. Правда, и спросить разрешения было тоже «говорить».

Художник Нопленэр молчал тоже. Однако ему такое молчание давалось гораздо проще: он просто не знал, что должен сказать. Он даже не знал, что думать. Но всё же думать или не думать от человека не зависит, и вскоре Нопленэр догадался, что эти военные, наверное, захотели, чтобы он их нарисовал. В какой-нибудь батальной сцене. Какого-нибудь сражения. Прямо здесь, на лугу. За этим они и явились сюда.

– Так, значит, вы хотите, чтобы я вас нарисовал? – спросил Нопленэр.

Поскольку все продолжали молчать, он сделал вывод, что угадал правильно. И снова всех внимательно осмотрел. Затем он вывел из строя маленького капрала Ноплеона и попросил его повернуться лицом к солнцу. Потом от солнца. Потом направо, затем налево, а далее приказал ему поочерёдно нахмуриться, улыбнуться, округлить глаза, сделать их щёлочкой и, наконец, приложить к ним ладонь в виде козырька и пристально посмотреть вдаль.

Изучая данную позу, Нопленэр в задумчивости прошёлся по траве взад-вперёд, потом вернулся к маленькому капралу и, будто разговаривая сам с собой, произнёс, мол, у этого военнослужащего, кажется, довольно выразительное лицо и вполне подходящая осанка. А главное – правильный рост. Возможно, он будет приглашён в качестве модели для написания большого живописного полотна, на котором Его Величество король Ноплиссимус I будет изображён в самой гуще большого сражения на своём наблюдательном пункте.

Услышав такое, маленький капрал Ноплеон покраснел, как малиновка. Точнее, как грудка малиновки. А то и как грудка снегиря, которая ещё в два раза краснее, чем грудка малиновки. Короче, лицо капрала совсем потерялось на фоне его мундира, но это была такая потеря лица, которой капрал Ноплеон гордился до конца своих дней.

А вот сержант Ноплеф остался недоволен. Он долго хмуро смотрел перед собой, потом решительно вышел из строя, приблизился к художнику и сухо поинтересовался:

– А что вы тут, собственно, делали, милостивый государь?

Глава 10. Кто такие лунатики – муки посредственного поэта – настоящая катастрофа

Нопленэр и сам плохо помнил, что он делал на лугу. Ещё недавно, пока его не разбудили, он крепко спал, а что же было до этого? Одно он знал точно – что он не лунатик. Не настоящий лунатик. Настоящий лунатик – этот тот, кто бродит ночью во сне с отрытыми глазами и ищет сам не зная чего. Нопленэр же знал, что искал. Он искал Луну. И всю вчерашнюю ночь он искал Луну тоже.

Всё началось ещё во время пребывания экспедиции ноплов на Земле. Тогда он ещё даже не был рисовальщиком облаков, потому что на Земле были и свои облака, настоящие, да и Луна была тоже настоящая.

Именно тогда, на Земле, именно под той прежней настоящей земной Луной, которой уже не было в космосе, потому что ночью навигационный экран показывал лишь галактики, будущий художник внезапно осознал, что он страстно влюбился в будущую прекрасную садовницу Ноплерию.

Это произошло совершенно случайно. Он просто гулял ночью под Луной и всё думал о прекрасной садовнице, и совсем не подозревал, что влюблён, как вдруг бац! – в его голове словно сами собой начали складываться стихи. И сразу в рифму: «садовница – любовница», «Ноплерия – империя», «розовый бутон – сердце, как бетон». Сначала он не придал этому большого значения, однако, написав стихотворение, в котором использовалась рифма «любит – тюбик», а бледность кожи Ноплерии сравнивалась с зубной пастой, он начал волноваться.

Он давно уже имел подозрения, что ничего не умеет делать по-настоящему. Он пробовал заниматься наукой и не добился никаких результатов. Он стал спортсменом и ни разу не занял первого места. Он учился играть на музыкальных инструментах – успехи были посредственными, и даже когда потом начал рисовать, то рисовал только солнце и облака, что умеет каждый ребёнок.

Короче, молодой человек уже начинал думать, что он полный неудачник. Поэзия стала для него последней каплей. «Ну, всё! Не хватало мне ещё писать плохие стихи!» – воскликнул про себя Нопленэр и дал себе слово, что больше не напишет ни строчки. И долгое время ему удавалось сдерживать себя. Но катастрофа была неминуема.

Она разразилась в ту самую последнюю ночь перед отлётом с Земли, когда над лесом светила полная Луна и когда Нопленэр захотел напоследок прогуляться по своим любимым местам. Стихи так и полились из него. Их было много. Очень много. Их было столь же много, сколь много отдельных музыкальных фраз может произнести одна влюблённая птичка за одну ночь. Лишь утром, вернувшись на корабль, Нопленэр понял, что пропал. Ведь, если он всё же и стал поэтом, то очень плохим, в лучшем случае, посредственным. И в том не было никакого сомнения. Ибо никакой человек не может стать непосредственным ни с того ни с сего, особенно, если раньше он уже бывал посредственным много раз!

В тот день, не сказав никому ни слова, Нопленэр решил всё забыть. Он решил забыть все написанные стихи и никогда больше о них не вспоминать. Это было непросто, однако он не сдавался. Он пускался на различные ухищрения и то пытался забыть все свои стихи одновременно, то забывал по стихотворению в день, то переписывал стихи другими словами, то есть прозой. У него ничего не получалось. Тогда Нопленэр бросился читать всевозможные умные книги и начал изучать справочники типа «Сто тысяч выходов из безвыходных ситуаций», и там он, действительно, нашёл один выход, который так и назывался «Выход 273 – для безответно влюбленного поэта».

Там поэту предлагался чудодейственный план. Нужно было заманить свою даму сердца в какую-нибудь беседку, забаррикадировать все окна и двери, а затем всю ночь ходить вокруг этой самой беседки и читать, читать и читать посвящённые ей (то есть даме, а не беседке) стихи. Поэт должен был читать стихи до тех пор, пока его дама сердца не высказала бы некоторого суждения о его творчестве, после чего всю поэзию выдуло бы из головы поэта за один раз. Но постойте! Заточить свою любимую в клетку, а потом всю ночь рассказывать ей про то, как ты её любишь? Нет, лучше смерть!

Между тем время шло. Корабль давно уже находился в космосе, Нопленэр трудился рисовальщиком облаков, а затем был назначен знаменитым художником, но по-прежнему продолжал страдать. Порой он целыми днями бродил по Нопландии и не реагировал ни на какие расспросы, а то вдруг принимался буянить, задираться и вызывать на дуэль придворного дуэлянта Ноплеца, хотя тот постоянно отказывался драться, ссылаясь на занятость другими дуэлями. Он лишь согласился выдать на время свой дуэльный пистолет, но взамен потребовал изобразить себя на картине в боевой позиции со шпагой в руке.

– И не забудь, – сказал напоследок Ноплец, – ты должен нарисовать меня точно в момент атаки уколом в верхний сектор туловища с выпадом. При этом защита должна быть пятая – дагой. То есть кинжалом.

Нопленэр послушно кивнул, захватил свой мольберт и пошёл стреляться на луг. Там он немедленно получил в голову ядром из надувной пушки – история, с тех пор ставшая легендарной.

Очнувшись на следующий день в больнице, Нопленэр ощупал себя с ног головы и сильно удивился. Всё вроде было на месте, но явно чего-то не хватало. Он долго думал, чего ему могло не хватать, и вдруг понял, что он напрочь забыл все свои стихи! Все до единого! Ха-ха-ха! Ему, что называется, отшибло память.

Он был счастлив. Он был счастлив в течение целого месяца. А потом ещё месяц сомневался, действительно ли он счастлив? А ещё через месяц ему вдруг стало казаться, что в его стихах что-то было. Кажется, там были совсем неплохие строчки. Ну, вот, например… Или вот…

Однако ни одной строчки Нопленэр так и не сумел вспомнить. Он надеялся, что вспомнит свои стихи когда-нибудь потом. Он верил, что время лечит. Но время не лечило. Из-за этого Нопленэру порой становилось совсем худо. Так худо, что по ночам он даже стал пробираться в картинную галерею дворца, снимать там со стен портреты принца Нопличека, переворачивать их и смотреть, что написано на изнанке. Ведь было время, когда некоторые свои стихи он переписывал прозой прямо на изнанке холста. С одной стороны, экономил на писчей бумаге, с другой – верил, что так будет легче избавиться от стихов, когда картину унесут.