Александр Колючий – Боярин-Кузнец: Перековка судьбы (страница 4)

Химический анализ (вкус): Обнаружен приём внутрь концентрированного отвара полыни. Возможны побочные эффекты.

Визуальные данные (зрение): Помещение классифицировано как «хибара, бревенчатая, 1 шт.». Технологический уровень – раннее Средневековье, возможно, ранее.

Мой разум отчаянно искал рациональное объяснение. Кома. Сложный сон. Галлюцинация, вызванная травмой. Но я был учёным. Я знал, что сны и галлюцинации строятся на основе уже имеющегося опыта, на фрагментах памяти. А в моём опыте не было ничего, что могло бы породить такую цельную, непротиворечивую и всесторонне отвратительную картину. Данные были слишком согласованы. Гипотеза «Сон» отклонена по причине избыточной мультисенсорной когерентности. Гипотеза «Галлюцинация» отклонена по той же причине.

И тут до меня дошла простая и страшная мысль. Холодный ужас, который я испытал ранее в цифровом лимбе, вернулся, но теперь он был другим. Это был не страх перед неизвестностью. Это был ужас перед осознанием того, что эта помойка, этот мир боли и вони, – реален. Это не кошмар, от которого можно проснуться.

Это мой новый дом.

И я в нём застрял.

Осознание того, что окружающий меня кошмар реален, не принесло облегчения. Наоборот. Одно дело – быть зрителем в сюрреалистическом театре, другое – понять, что ты на сцене, в главной роли, а сценарий тебе не выдали. Если этот мир – настоящий, то и я в нём должен быть настоящим. А это означало, что у меня должно быть тело, которым я могу управлять.

Первая, самая базовая потребность любого живого существа – это не еда или вода. Это контроль. Контроль над собственными конечностями. Я решил начать с малого. С самой простой команды, которую мой мозг отдавал тысячи раз в день, не задумываясь.

Я лежал на этом орудии пыток, которое здесь, видимо, считалось кроватью, и отдал приказ: «Сесть».

Мой мозг привыкший к тому, что тело – это надёжный, хоть и иногда ленивый, исполнитель, отправил сигнал по нейронным сетям с уверенностью матёрого начальника отдела, отдающего распоряжение стажёру.

В ответ – тишина. Вернее, не совсем. Я почувствовал слабое, жалкое подрагивание мышц в районе пресса, словно те вежливо сообщали мне: «Ваш запрос получен и находится в очереди на обработку. Пожалуйста, оставайтесь на линии. Расчётное время ответа: возможно, никогда».

Я попробовал ещё раз, на этот раз вложив в команду всю свою волю, всю свою ментальную энергию, форсируя исполнение. Результат был чуть лучше. Тело содрогнулось, приподнялось на пару сантиметров, как подстреленная птица, и с глухим, жалким стуком рухнуло обратно на соломенный матрас, подняв облачко пыли.

«Так. Проблема ясна, – констатировал я с холодной яростью. – Это не просто слабость. Это полный рассинхрон между программным обеспечением, то есть, моим мозгом, и аппаратной частью, то есть, этим телом. Драйверы абсолютно несовместимы. Мой мозг посылает чёткую команду „выполнить“, а тело принимает её как „рассмотреть к исполнению в следующем финансовом году, если будут свободные ресурсы“. Катастрофа».

Я решил действовать иначе. Не командовать, а договариваться. Переходить на ручное, низкоуровневое управление. Я начал медленно, по частям, активировать мышцы. Сначала напрячь пресс. Потом, помогая себе рукой, опереться на один локоть. Потом на другой. Это была унизительная, медленная процедура, похожая на сборку сложного механизма без инструкции и с использованием только одной отвёртки. Спустя минуту, которая показалась мне вечностью, я, тяжело дыша и покрывшись испариной, всё-таки сел. Первая победа в этом мире. Ощущалась она как покорение Эвереста без кислородной маски.

Встать на ноги было отдельным приключением, достойным отдельной главы в эпосе. Ноги, которые я спустил на холодный, грязный пол, дрожали, как у новорождённого оленёнка. Мне пришлось опереться о холодную, шершавую стену, чтобы не упасть. Простой акт стояния требовал от меня полной концентрации и напряжения всех мышечных групп, которые я смог обнаружить. А их было немного.

И вот тогда, стоя и шатаясь, я начал свою инвентаризацию. Тактильный аудит моего нового имущества. Я провёл рукой по своей руке. Потом по другой. По груди. По ногам.

«Где бицепсы? – пронеслась в голове паническая мысль. – Здесь, по всем анатомическим картам, должен быть бицепс. А вместо него – кость. И немного кожи, которая на этой кости висит, как пиджак на вешалке. Трицепс тоже взял отпуск. Бессрочный. Это не руки. Это два тонких манипулятора с крайне ограниченной грузоподъёмностью».

Я ощупал свою грудь. Она напоминала стиральную доску. Очень грустную, невостребованную стиральную доску. Каждое ребро можно было не просто пересчитать, на них можно было играть ксилофонные партии. «Отлично, если нужно преподавать анатомию в местном университете. Ужасно, если нужно выжить».

Ноги… ну, их было две. Это был неоспоримый плюс. На этом плюсы заканчивались. Мышечной массы – ноль. Похоже, предыдущий владелец этого тела считал ходьбу излишним и вульгарным занятием, предпочитая аристократическое лежание.

Хуже всего было не то, что тело было слабым. А то, что оно было чужим. Я снова посмотрел на свои ладони. Бледные, с длинными, тонкими пальцами. Ногти были на удивление чистыми и аккуратными – единственный признак благородного происхождения в этой помойке. Я вспоминал свои старые руки – руки инженера, с мозолями от инструментов, с парой старых шрамов от неосторожного обращения с оборудованием. Те руки могли собрать и разобрать двигатель. Эти, казалось, сломаются, если попытаться открыть ими тугую банку с огурцами. Это было чувство глубочайшего, фундаментального отчуждения. Словно я был водителем, которого посадили за руль совершенно незнакомого, неисправного и очень странного автомобиля.

Мне нужно было визуальное подтверждение. Окончательное. Мозг требовал полных данных. Я обвёл взглядом комнату в поисках любой отражающей поверхности. Ведро с водой? Слишком темно, да и рябь на воде исказит всё до неузнаваемости. Мой взгляд остановился на тусклом металлическом осколке, который висел на стене на криво вбитом гвозде. Местное зеркало. Трюмо эпохи раннего феодализма.

Путь через комнату – метра три, не больше – показался мне марафонской дистанцией. Я шёл, придерживаясь за шершавую стену, каждый шаг отдавался дрожью в ногах. Моё новое сердце колотилось от минимальной нагрузки. Я чувствовал себя столетним стариком, который решил совершить свой последний поход.

Я подошёл к «зеркалу». Сначала я увидел лишь тёмный, расплывчатый, искажённый силуэт. Я наклонился ближе, пытаясь сфокусироваться, и протёр царапанную поверхность рукавом грубой рубахи. Из мутной, царапанной поверхности начали проступать черты. Тёмные, прямые волосы, спадающие на лоб. Бледная, почти прозрачная кожа. Острый подбородок. Высокие скулы.

И наконец, я заглянул ему в глаза. Тёмные, почти чёрные.

И увидел там себя.

Своё собственное, испуганное и донельзя разумное сознание, которое смотрело на меня из глаз абсолютного незнакомца. Юноши, которому на вид было лет восемнадцать, не больше.

Первая волна шока прошла, уступив место моему главному защитному механизму – едкому сарказму.

«Итак, вот он, мой новый аватар. Похож на солиста какой-то очень печальной эмо-группы из двухтысячных, которую выгнали из гаража за неуплату. Скулы, конечно, отличные, аристократические. Жаль, что всё остальное говорит о хроническом недоедании и острой нехватке солнечного света. Причёска в стиле „я упал с сеновала, тормозил головой“. Модно, наверное, в этом сезоне».

Я пытался шутить. Пытался анализировать. Но это была лишь тонкая плёнка льда над бездной ужаса. И в этот момент лёд треснул.

В мою голову, как вирус в незащищённую систему, хлынул новый поток данных. Чужие воспоминания. Это не было похоже на мысль. Это был удар. Вспышки образов, звуков и эмоций, не имеющих для меня никакого контекста, но полных подлинного, животного ужаса.

Насмешливое, злое лицо какого-то здоровенного парня с рыжей бородой, перекошенное злобой.

Звон стали и ощущение удара, от которого закладывает уши и мир вспыхивает болью.

Испуганный, отчаянный крик «Тихон!», который был не криком, а беззвучным воплем где-то внутри.

И имя, которое билось в висках, как набат: Всеволод, Всеволод, Всеволод…

Мой мозг не выдержал. Два потока данных, две личности в одном черепе – это было слишком. Это был фатальный системный конфликт.

Я отшатнулся от зеркала, хватаясь за голову. Мир перед глазами превратился в тот самый калейдоскоп из битых пикселей, который я видел после смерти. Ноги-макаронины окончательно отказали, и я рухнул на пыльный пол, больно ударившись коленом.

«Синий экран смерти, – пронеслась последняя связная мысль. – На этот раз – прямо в моей голове. Система уходит на принудительную перезагрузку».

Я лежал на холодном, грязном полу, и моё сознание медленно пыталось перезагрузиться. Страх больше не был абстрактным. Он был реален. Я заперт. Я в чужом теле. И этот «кто-то», этот Всеволод, судя по всему, вёл очень интересную и полную опасностей жизнь. И теперь все его проблемы, все его страхи, все его враги – были моими.

И в этот момент, в момент моего полного и окончательного коллапса, я услышал звук. Не в голове. Снаружи. Шаги. Медленные, тяжёлые, приближающиеся к двери. Кто-то остановился прямо за ней. Я услышал приглушённое покашливание. Потом – медленный, тяжёлый, протяжный скрип дверной ручки. Не смазанной, ржавой.