Александр Колпакиди – Прометей № 2 (страница 11)
Он родился 23 ноября 1760 г. на севере Франции, в очень бедной многодетной семье. Рано познал тяжёлый физический труд — его в 12 лет отдали работать подённо землекопом на строительстве Пикардийского канала; не удивительно, что он на всю жизнь сохранил уважение к трудовому народу. Необычайно одарённый, любознательный и упорный, юноша смог восстановить присущий ему в детстве каллиграфический почерк и в 17 лет поступил писцом к февдисту[44], а вскоре стал самостоятельным архивистом-февдистом. Благодаря обширному разнообразному чтению он (самоучка!) стал высокообразованным по тем временам человеком[45]. Как отмечают историки, он читал «поразительно много», поглощал книги по разным областям знания, но больше всего интересовался социальной философией — идеями просветителей, прежде всего Руссо, Мабли, Дидро-Морелли. Как свидетельствуют сохранившиеся в его архиве документы, Бабёф очень рано, не позднее 1786 года, пришёл к коммунистическим убеждениям, однако радикального пути к осуществлению своего идеала — созданию общества без частной собственности, общества равенства и «всеобщего счастья» — он тогда не видел. Этот путь указала начавшаяся в 1789 году революция. Бабёф сразу стал активным её участником. Сначала в родной провинции, Пикардии: в 1790 году он возглавил движение против косвенных налогов, которые основной своей тяжестью ложились на простой народ, и вскоре попал за это в тюрьму (первый арест), откуда вышел благодаря организованной Маратом кампании в его защиту. В 1791–1792 годах он в гуще аграрного движения — борьбы за уничтожение остатков феодальных прав, за интересы крестьян, за так называемый «аграрный закон» — уравнительный передел земли.
Важно отметить, что ещё в 1786 году Бабёф, сторонник обобществления, а не дробления земельной собственности, резко высказывался против «аграрного закона», который «повлёк бы за собою растрату впустую земли и труда… его применение оказалось бы только химерой»[46], однако эта идея была популярна в массах, и тактически мудро (хотя и опасно[47]) было поддерживать её — конечно, как полумеру, промежуточную ступень на пути к высшей цели. Его бурная деятельность повлекла второй арест, правда, недолгий: революция набирала ход, и её противники (представители судейской касты, прежде обслуживавшие местных сеньоров, а теперь успевшие занять решающие должности в органах новой власти) не посмели расправиться с любимым в народе политическим активистом. Но в начале 1793 года эти давние (ещё с дореволюционных времён) враги Бабёфа, преследовавшие его в период борьбы за отмену косвенных налогов, смогли, воспользовавшись его вполне невинной делопроизводственной ошибкой, состряпать фальсифицированное дело о «подлоге»[48]. Ясно было, что справедливости в местном суде не добьёшься, и революционер, спасаясь от расправы, отправился в Париж. Положение было отчаянным: в Пикардии без средств к существованию остались жена и дети, а он всё никак не мог найти постоянную работу. В конце концов он обратился к Сильвену Марешалю, редактору одной из наиболее левых газет «Парижские революции», с просьбой помочь ему получить место наборщика. В типографии вакансий не было, но Марешаль познакомил Бабёфа с Шометтом, благодаря помощи которого наш герой получил должность секретаря в продовольственной администрации Парижской коммуны, где он стал, по мнению историка В. М. Далина, своего рода «рабочей пружиной» и сыграл заметную роль в подготовке «народного натиска», о котором речь была выше. Между тем пикардийские власти, добившись осуждения своего политического врага, стали требовать от парижских властей ареста и выдачи «преступника». Администраторы парижской полиции и сам министр юстиции были убеждены в невиновности Бабёфа, но по закону он до пересмотра дела должен был находиться в тюрьме, а пересмотр затянулся на долгие месяцы, и всю первую половину 1794 года Бабёф провёл за решёткой[49]. А в это время на воле разворачивалась великая историческая трагедия…
Свобода, ведущая народ. Художник Э. Делакруа. 1830 г.
К началу весны 1794 года союзу мелкобуржуазных революционеров и парижского плебейства пришёл конец. Санкюлоты практически ничего, с точки зрения собственности, не получили от революции: так называемые «вантозские декреты» (принятые в месяце вантозе — феврале 1794 г.), обещавшие материальную помощь беднякам за счёт имущества сбежавших за границу аристократов, из-за саботажа бюрократии на местах почти нигде не выполнялись, в то же время все антирабочие законы, принятые прежними правительствами (в частности, закон Ле Шапелье, запрещавший стачки) остались в силе. Вожди городских низов — «бешеные» и эбертисты — всё настойчивее требовали углубления социального содержания революции в интересах бедноты, усиления террора против богатых. С другой стороны, правый фланг якобинской партии — Дантон, Демулен и их сторонники — требовали прекращения преследований спекулянтов, отмены «максимума», разрешения свободы торговли. Борьба между эбертистами и дантонистами всё усиливалась, при этом обе фракции в своих газетах наносили удары и по робеспьеристскому правительству. Конец известен: Робеспьер, воспользовавшись политическим промахом эбертистов, пытавшихся провозгласить начало восстания против правительства, казнил сначала их (а также и Шометта, попытку эберова «путча» не одобрявшего), а потом и правую группировку — дантонистов. Парижская коммуна подверглась чистке — санкюлотов в ней заменили преданные Робеспьеру люди, связующая нить между якобинским правительством и революционным плебейством Парижа оборвалась. Прежде, когда Коммуной практически руководил Шометт, она многое делала для улучшения положения санкюлотов: например, запрещалось выпекать хлеб из муки высшего сорта для богатых — все ели хлеб с отрубями (так называемый «хлеб равенства»); шометтовская Коммуна тормозила применение «максимума заработной платы», принятого Конвентом в интересах буржуазии ещё осенью 1793 г. вместе со «всеобщим максимумом». Обновленная, робеспьеристская, несколько поправевшая коммуна в конце концов ввела его в действие. Не удивительно, что среди санкюлотов становилось всё больше недовольных режимом Робеспьера, и всё чаще эти недовольные, высказывавшие своё недовольство вслух, вместе с настоящим врагами революции попадали на гильотину.
Несколько слов о самом известном — хоть и не самом важном — атрибуте якобинской диктатуры: о революционном терроре. Осенью 1793 года и последующей зимой он фактически спас Республику: надо было обезвредить заговорщиков-аристократов и спекулянтов, подавить мятежи роялистов и жирондистов, карать затаившихся врагов — предателей и саботажников, надо было заниматься реквизициями хлеба, а то и сапог для армии у богатых буржуа[50], что без угрозы гильотины проходило плохо. Но по мере того, как улучшалась ситуация на фронтах, и обострялись противоречия внутри самого якобинского блока, террор всё больше становился для группировки Робеспьера средством удержаться у власти. Неподкупный[51] обезглавил обе фракции, но этим не решил проблему, так как уже готов был взять власть тот класс, в интересах которого революция, в конечном счёте, к сожалению, и совершалась — крупная буржуазия. Исполнителями его воли стали депутаты, обогатившиеся во время миссий в провинции. Комиссары Конвента, выезжавшие в армии, в том числе и для подавления мятежей, обладали неограниченной властью, и при этом далеко не все они были так бескорыстны, как политические друзья Робеспьера — Сен-Жюст, Кутон, Леба. Напротив, такие деятели, как Тальен, Фрерон, Баррас и другие будущие вожди термидорианцев, использовали исключительную власть для своего обогащения, за взятки освобождая из тюрем богатых и казня направо и налево всех, кто не мог откупиться от гильотины, чтобы создать себе имидж «крайних», «непримиримых революционеров». Робеспьер хотел бороться с надвигающейся опасностью путём усиления террора и провёл так называемый «закон 22 прериаля», ещё более упрощавший судопроизводство, но меч попал в руки врагов: с начала лета 1794 года Неподкупный, оказавшись в меньшинстве в Комитете общественного спасения, перестал там появляться, он практически был устранён от власти, а маховик террора уже независимо от его воли всё больше набирал обороты, атмосфера всеобщего страха в Париже усиливалась. И широким массам, не знавшим истинного положения дел, казалось, что во всём виноват Робеспьер. И когда, после решающих побед французских армий над интервентами, крупная буржуазия руками коррумпированных правых депутатов Конвента (которых поддержали и левые, близкие к эбертистам) свергла Робеспьера, парижские санкюлоты в массе своей не поднялись на его защиту. 10 термидора Неподкупный и его ближайшие соратники были казнены, и началась, по выражению классиков, «буржуазная оргия»[52].
Термидорианский период стал временем значительно б